Он вернулся к столу, сел. Взял чистый лист бумаги и карандаш.

Нужен план. Хоть какой-то план.

Что он знает точно?

1936 год, май. До войны — пять лет.

Через несколько месяцев — процесс Зиновьева-Каменева. Расстрелы.

Осенью — Ежов станет главой НКВД. Начало большого террора.

Тридцать седьмой — пик репрессий. Тухачевский, военные, партийцы.

Тридцать девятый — пакт с Германией.

Сорок первый — война.

Что он может сделать?

Сергей задумался, покусывая карандаш.

Остановить террор — нереально. Система запущена, машина работает. Он может только корректировать — вычёркивать отдельные имена, переводить людей на другие должности, «терять» документы.

Спасти военных — важно. Тухачевский, Якир, Уборевич — если они доживут до войны, армия будет сильнее. Но как? Обвинения против них будут серьёзными, документы — убедительными. Даже если это фальшивка — как доказать?

Подготовить армию — ещё важнее. Новая техника, новая тактика, новые командиры. Но он не военный стратег. Он сержант, пехотинец. Что он понимает в танковых клиньях и глубоких операциях?

Зато он знает, где ударят немцы. Знает — в общих чертах — как развивалась война. Котлы под Минском, под Киевом. Оборона Москвы. Сталинград. Курск.

Если подготовить оборону заранее — можно избежать катастрофы сорок первого. Или хотя бы смягчить её.

Сергей писал, вычёркивал, снова писал. План выходил кривой, неполный, полный вопросов. Но хоть что-то.

Под конец он добавил ещё одну строку:

«Не спалиться».

Главное условие. Без него всё остальное бессмысленно.

Он спрятал листок в карман — не оставлять на столе. Здесь везде глаза и уши.

Часы показывали два ночи. Пора спать — хочется или нет.

Сергей встал, вышел из кабинета. В коридоре — тишина, только где-то далеко скрипнула половица. Охрана не спит, следит.

Он нашёл спальню — ту комнату, где проснулся утром. Разделся, лёг в кровать. Простыни пахли крахмалом, подушка была жёсткой, непривычной.

Темнота. Тишина. Только сердце стучит — гулко, тяжело.

Сергей закрыл глаза.

Последняя мысль перед сном была простой: завтра — новый день. Новые испытания. Новые решения.

Он справится. Должен справиться.

Он уснул.

Глава 5

Поскребышев

Утро началось со стука в дверь — негромкого, но настойчивого.

Сергей открыл глаза. Потолок — деревянный, с балками. Не госпиталь. Всё ещё здесь.

Он сел на кровати, потёр лицо. Сколько он спал? Часа четыре, может, пять. Мало. Но тело уже привыкало — в Сирии бывало и меньше.

Стук повторился.

— Войдите.

Дверь открылась. На пороге стоял человек, которого Сергей ещё не видел. Невысокий, плотный, с круглым лицом и залысинами. Одет в штатское — серый костюм, галстук. В руках — папка, толстая, перетянутая тесьмой.

— Доброе утро, товарищ Сталин. Документы на подпись.

Голос — ровный, без эмоций. Глаза — внимательные, цепкие. Смотрит прямо, не отводит взгляд, но и не давит.

Поскрёбышев. Это должен быть Поскрёбышев — личный секретарь. Сергей вспомнил имя из блокнота.

— Положи на стол, — сказал он, вставая. — Сейчас посмотрю.

Поскрёбышев не двинулся с места.

— Товарищ Молотов звонил дважды. Просил перезвонить, когда проснётесь. И товарищ Ежов прислал срочную записку — ждёт в приёмной.

Ежов. С утра пораньше. Что ему нужно?

— Ежов подождёт, — сказал Сергей. — Позавтракаю сначала.

— Слушаюсь.

Поскрёбышев положил папку на стол и вышел — бесшумно, аккуратно. Дверь закрылась без звука.

Сергей стоял посреди комнаты и думал. Этот человек — ключевая фигура. Через него идёт вся информация: документы, звонки, посетители. Он знает распорядок дня, привычки, предпочтения. Если кто и заметит подмену — то он.

Нужно быть осторожным. Очень осторожным.

Завтрак принесли в кабинет — как вчера. Та же женщина, тот же поклон, то же молчание. Чай, хлеб, яйца, каша. Просто и сытно.

Сергей ел, листая папку с документами. Большинство — рутина: отчёты наркоматов, сводки НКВД, хозяйственные вопросы. На некоторых уже стояли резолюции других членов Политбюро — «согласен», «возражаю», «на обсуждение».

Он откладывал сложные, подписывал простые. Логика была понятна: если все согласны — подписывай. Если есть разногласия — откладывай, разбирайся.

На одном документе он задержался. Докладная записка из Наркомата обороны: «О результатах учений Киевского военного округа». Сухие строчки, цифры, выводы. «Взаимодействие родов войск неудовлетворительное. Связь работает с перебоями. Командный состав показал недостаточную подготовку».

Киевский округ. Через пять лет здесь будет один из страшнейших котлов — сотни тысяч пленных, разгром целого фронта. И вот, в тридцать шестом, уже видны проблемы. Связь, взаимодействие, подготовка командиров.

Сергей взял карандаш, написал на полях: «Разобраться. Доложить лично. Сталин».

С чего-то надо начинать.

Стук в дверь.

— Войдите.

Поскрёбышев. Снова.

— Товарищ Ежов ожидает уже сорок минут. Настаивает на срочности.

Сергей отодвинул папку.

— Пусть войдёт.

Николай Ежов был маленьким — метр пятьдесят с небольшим. Это поражало: человек, который через несколько месяцев зальёт страну кровью, едва доставал Сергею до плеча.

Но глаза — глаза были другие. Яркие, горящие, беспокойные. Глаза фанатика.

— Товарищ Сталин! — Ежов шагнул в кабинет, вытянулся. — Разрешите доложить?

— Докладывай.

Ежов подошёл к столу, положил тонкую папку.

— Новые данные по троцкистскому подполью. Получены показания арестованного Дрейцера — он даёт связи на Пятакова и Радека. Нити ведут в Наркомат тяжёлой промышленности.

Пятаков, Радек. Сергей помнил эти имена — следующий процесс, январь тридцать седьмого. Ещё одна волна расстрелов.

— Показания проверены? — спросил он.

Ежов моргнул. Видимо, не ожидал вопроса.

— Дрейцер признался добровольно, товарищ Сталин. После… после соответствующей работы.

После соответствующей работы. Понятно.

— Добровольно — это хорошо, — сказал Сергей медленно. — Но признание — не доказательство. Мне нужны факты. Документы, свидетели, переписка. Понимаешь?

Ежов снова моргнул. На лице — смесь удивления и растерянности.

— Так точно, товарищ Сталин. Будут факты.

— Вот когда будут — тогда и обсудим. А пока — работай. Но аккуратно. Не хватай всех подряд. Один настоящий враг лучше десяти выдуманных.

Ежов кивал, впитывая каждое слово. Глаза горели ещё ярче — хозяин учит, хозяин направляет.

— Понял, товарищ Сталин. Разрешите идти?

— Иди.

Ежов вышел — быстро, энергично. Сергей смотрел ему вслед и думал: сработает ли? Можно ли направить этого фанатика, заставить его работать чище, точнее?

Или он неуправляем?

Время покажет.

После Ежова Сергей позвонил Молотову. Телефон на столе — чёрный, с диском — работал просто: снял трубку, назвал номер, соединили.

— Молотов слушает.

— Это я. Ты звонил?

Пауза. Сергей понял: «это я» — видимо, так Сталин обычно представлялся. Угадал.