class="p1">Сергей перелистывал страницы. Фамилии мелькали — незнакомые, ничего не говорящие. Вот — Тухачевский М. Н. Напротив — никаких пометок. Пока никаких.

Через год его расстреляют. А сейчас он — заместитель наркома обороны, один из главных военных страны.

Сергей закрыл папку. Руки слегка дрожали.

Он мог это изменить. Теоретически — мог. Он же теперь Сталин. От его слова зависит, кого арестуют, кого помилуют, кого расстреляют.

Но как? Просто взять и отменить репрессии? Сказать — всё, хватит, никаких больше арестов?

Его самого арестуют. Или убьют. Или объявят сумасшедшим. Система работала не потому, что Сталин приказал — система работала сама. НКВД, партийные бонзы, местные начальники — все были частью машины. Машина требовала врагов. Без врагов она не умела существовать.

Остановить машину в одиночку — невозможно. Можно только направить. Подкрутить. Притормозить где-то, ускорить в другом месте.

И главное — не попасть под колёса самому.

Стук в дверь вырвал его из размышлений.

— Войдите.

Женщина в белом фартуке — та же, что утром — внесла поднос с ужином. Поставила на край стола, поклонилась и вышла молча.

На подносе — суп в глубокой тарелке, хлеб, какое-то мясо с гарниром. Графин с чем-то тёмным — вино? морс? Сергей понюхал — вино. Красное, терпкое.

Есть хотелось зверски. Он не заметил, как проголодался — на трибуне было не до еды, потом — бумаги, мысли. А теперь желудок скручивало от голода.

Сергей ел быстро, по-солдатски. Суп — горячий, наваристый, мясной. Хлеб — свежий, пахнет как из детства. Мясо — говядина? баранина? — приготовлено просто, без изысков, но вкусно.

Вино он пить не стал. Не сейчас. Нужна ясная голова.

После ужина он снова взялся за бумаги. Папка за папкой, документ за документом. НКВД, Наркомат обороны, Наркомат тяжёлой промышленности, Наркомат путей сообщения. Сводки, отчёты, докладные записки.

Картина складывалась постепенно — как мозаика, по кусочкам.

Страна строилась. Заводы, электростанции, железные дороги. Темпы — бешеные, нечеловеческие. Люди работали на износ, план требовал, план давил.

И при этом — постоянный страх. В каждом документе — враги. Вредители, шпионы, троцкисты, националисты. Они везде, они саботируют, они подрывают.

Сергей понимал логику. Он сам командовал людьми, знал, как работает армия. Когда что-то идёт не так — ищи виноватого. Человеческая природа. Проще найти врага, чем признать системную ошибку.

Но масштаб… Масштаб пугал.

Он взял очередную папку — тонкую, неприметную. На обложке — «Списки. На утверждение».

Открыл.

Фамилии. Десятки фамилий. Против каждой — краткая справка и резолюция. «Расстрел». «10 лет ИТЛ». «Расстрел». «Расстрел». «5 лет ИТЛ».

На последней странице — место для подписи. Пустое.

Сергей смотрел на эти фамилии. Незнакомые, ничего не говорящие. Кто эти люди? Чем занимались? Что сделали — или не сделали?

Он не знал. Просто имена, просто судьбы. И он должен — что? Подписать? Не подписать?

Если не подпишет — что будет? Спросят, почему. Заподозрят. Начнут присматриваться.

Если подпишет — эти люди умрут. Или сядут на десять лет, что почти то же самое.

Руки вспотели. Сергей положил папку на стол, отодвинул от себя.

Не сейчас. Не сегодня. Он слишком мало знает. Нельзя принимать такие решения вслепую.

Он встал, подошёл к окну. За окном темнело — май, белые ночи ещё не начались, но сумерки долгие, тягучие.

Охранник прохаживался по дорожке — молодой парень в форме, с винтовкой на плече. Увидел силуэт в окне, вытянулся, отдал честь.

Сергей машинально кивнул и отошёл от окна.

Охрана. Десятки людей, чья работа — следить за каждым его шагом. Защищать? Или присматривать?

И то, и другое, наверное.

Он вернулся к столу, начал разбирать бумаги. Раскладывал по стопкам — важное, неважное, непонятное. Непонятного было больше всего.

В одной из папок нашёл записную книжку — не ту, что утром, другую. Маленькая, в кожаном переплёте, исписанная от корки до корки.

Почерк Сталина. Те же острые буквы, тот же наклон.

Заметки. Мысли. Планы.

«Молотов — надёжен, но ограничен. Каганович — исполнителен, честолюбив. Ворошилов — предан, но не умён…»

Характеристики на соратников. Сталин оценивал их, взвешивал, раскладывал по полочкам.

«Ягода — слаб. Менять. Ежов — энергичен, предан. Присмотреться».

Ягода — это глава НКВД, Сергей вспомнил. Его снимут осенью, через несколько месяцев. А Ежов станет на его место. И начнётся ежовщина.

Значит, решение уже принято. Или почти принято.

Можно ли его изменить?

Сергей листал дальше.

«Тухачевский — талантлив, но опасен. Слишком амбициозен. Следить».

Вот оно. Приговор, вынесенный за год до ареста. Талантлив, но опасен. Следить.

А потом — арест, пытки, расстрел.

Сергей закрыл книжку. Сердце колотилось.

Он держал в руках мысли Сталина. Настоящего Сталина. Человека, чьё тело он занял.

Где он сейчас, этот человек? Что с ним стало? Исчез? Умер? Спит где-то в глубине сознания?

Или смотрит изнутри, как чужак распоряжается его телом, его страной, его жизнью?

От этой мысли стало не по себе.

Ночь пришла незаметно — Сергей поднял голову от бумаг и увидел, что за окном темно. Часы показывали половину двенадцатого.

Он встал, потянулся. Спина затекла, глаза слезились. Тело требовало отдыха.

Но спать не хотелось. Точнее — он боялся спать. Что если проснётся обратно в госпитале? Или не проснётся вовсе?

Или — что хуже — проснётся тем, настоящим Сталиным? Без памяти о будущем, без знания того, что будет?

Глупые страхи. Детские. Но они были, и никуда от них не денешься.

Сергей прошёлся по кабинету. Книжные шкафы, карта, стол с бумагами. Всё чужое, всё незнакомое — и при этом странно привычное. Как будто он бывал здесь раньше. Как будто тело помнило то, чего не помнил разум.

Он взял с полки книгу — наугад. «Государь» Макиавелли. Потрёпанная, с закладками и пометками на полях.

Раскрыл на заложенной странице.

«Государь не должен иметь других помыслов, кроме войны, военных установлений и военной науки, ибо это единственная наука, которая подобает государю».

Пометка на полях, карандашом: «Верно».

Сергей усмехнулся. Сталин читал Макиавелли. Конечно, читал. А чего ещё ожидать?

Он поставил книгу обратно, взял другую. «Война и мир» Толстого. Тоже с закладками.

Потом — «История Римской империи». «Жизнь Наполеона». «Записки о Галльской войне» Цезаря.

Сталин читал много и жадно. Историю, философию, военное дело. Изучал тех, кто был до него — полководцев, правителей, диктаторов.

Учился у них? Или сравнивал себя с ними?

Сергей вдруг подумал: а ведь он тоже читал. В армии, между операциями. Не Макиавелли, конечно — проще, популярнее. Но читал. И сейчас это может