член. Оранжевая мякоть растягивается вокруг моего объема. Стону, трогаю шершавую поверхность дыни, будто ощущаю ее, пока трахаю себя.

— Блядь, док, — кряхчу, когда мякоть фрукта хлюпает и проминается под давлением.

Трахаю себя жестче и быстрее. Сок капает на штаны. Собираю капли рукой и подношу ко рту. Пальцы скользят между губ, пока я воображаю, что эта сладость — ее.

Другой рукой продолжаю трахать себя фруктом. Всей ладонью направляю член в отверстие. Мышцы напрягаются, будто вот-вот прорву корку с другой стороны. Вот как бы я трахал ее, будь она передо мной. Именно так разорвал бы ее на части, если бы у меня была такая возможность.

Нет, не если. Когда.

Мое терпение на исходе. Даже вид ее пальцев на фрукте заставляет меня купить и выебать его.

Сжимаю дыню обеими руками, замедляю толчки. Тепло тела нагрело нежную мякоть внутри. Закрыв глаза, почти могу представить, что это что-то человеческое. Могу притвориться, что это ее хорошенькая киска, пока кончаю внутрь.

И одна лишь мысль о том, чтобы наполнить ее, посылает разряд удовольствия вверх по позвоночнику. Глухой стон вырывается из губ, когда я разряжаюсь, заполняя кремово-белым оранжевую мякоть.

Вытаскиваю член из фрукта. Кожа блестит от теплой влаги. Поднимаю дыню, переворачиваю вверх дном, держу над жаждущим ртом. Капли спермы капают на язык, сопровождаемые мягким, сладким, фруктовым вкусом.

— Скоро, док. Скоро я наполню тебя, а не этот ебаный фрукт.

Это не пустая угроза, а обещание. И я намерен его сдержать.

Глава 12. Сара

Он снова опаздывает — на этот раз почти на тридцать минут. Я назначила этот прием на конец рабочего дня, чтобы его присутствие не мешало клиентам, которым не повезло быть после него. А сейчас? Сейчас я в трех секундах от того, чтобы закрыться и зафиксировать его как нарушившего условия.

Постукиваю ручкой по столу, давая ему ровно пять минут на явку в обязательный прием. Горечь внутри стихает, пока я смотрю на экран. Максим — бывший зек. Возможно, он попал в драку в центре реабилитации. Возможно, получал передозировку запрещенными веществами. Черт, он мог и умереть, насколько мне известно.

Может, вызвать полицию вместо куратора пробации? Пусть проверят его состояние, вместо того чтобы отправлять обратно в тюрьму?

Перестаю постукивать ручкой. Если бы он действительно умер, для меня это было бы избавлением. Так почему же мысль, что я могу больше никогда его не увидеть, меня почти тревожит?

Думаю, дело в том, что я еще не достучалась до него. Возможно, виной тому страх, что я не смогла ему помочь. Но я также боюсь, что за этим стоит нечто большее, и что я отмахиваюсь от рационализации.

— Привет, док, — раздается его голос из дверного проема.

Я даже не слышала, как он вошел. Наверное, выглядела так, будто витаю в облаках, — так оно и было. В основном думала о его кончине.

— Максим, Вы... — смотрю на часы. Я провела десять минут в своих мыслях. —...опоздали на сорок минут.

— Проблемы с машиной, — говорит он. Его спокойное поведение бесит меня до крайности.

— У Вас есть мой рабочий номер. Могли позвонить, предупредить, что задерживаетесь.

Он пожимает плечами, садится на диван, закидывает ногу на ногу. На коленях — пластиковый контейнер.

— Что это? — спрашиваю я.

— Это? — он поднимает его, и что-то бледно-оранжевое грохочет внутри. Снимает крышку, демонстрируя нарезанные кусочки фруктов. — Дыня. Принес Вам. Один из моих любимых фруктов.

И мой тоже.

Натягиваю улыбку, принимая контейнер, но она не совсем фальшивая. Этот жест кажется добрым. Будто бы он почти смог измениться в лучшую сторону. Не знаю, что думать об этой спонтанной доброте. Это не в его натуре. Для него неестественно быть кем-то, кроме угрожающего и загадочного.

Ставлю контейнер на стол без малейшего намерения сделать что-либо, кроме как выбросить в мусорку после его ухода. Даже если это искренний жест доброй воли, мое недоверие не позволит рискнуть. Учитывая, что все, кто был ему близок, покончили с жизнью, несколько кусочков дыни не стоят моей жизни.

Плюс, я всё еще зла за опоздание.

— Спасибо, Максим, но Вы не можете ввалиться сюда за двадцать минут до конца и ожидать, что сеанс зачтется.

— Можете войти в положение, док? Вы видели развалюху, на которой я вынужден ездить? Мне еще повезло, что вообще добрался.

— Я не пытаюсь доставать Вас, но суды...

— Не хочу быть неуважительным, но нахуй суды. Вы можете написать, что я был здесь целый день, если захотите. Можете сказать, что я тут живу, если Вам так захочется. Можете сказать суду что угодно, а значит, можете сказать, что я был здесь с пяти часов. Верно?

Мои губы сжимаются.

— Вы просите меня сфальсифицировать Ваши документы?

— Да, — беззастенчиво отвечает он.

Максим встает и возвышается надо мной. Кладет руки на подлокотники моего кресла, наклоняясь ближе. Каждый его выдох сдувает волосы с моей шеи. Он так близко. Концентрируюсь на дыхании, чтобы не выдать страх.

Он усмехается.

— Да ладно, док.

Он пытается запугать меня — и это работает. Блядь, работает.

— Ладно, Максим, но только в этот раз.

— Плохая, очень плохая доктор, — говорит он.

То, как я зациклена на движении его губ, преступно. Как и то, что делаю с его ебаной документацией. Но у меня есть скрытый мотив.

— Но только при одном условии, — добавляю. — На следующем сеансе Вы должны раскрыться.

Он пожимает плечами — воспринимаю это как согласие.

— Раз я уже подделываю записи для Вас, продолжим на следующей неделе, — поднимаю подбородок. — Без опозданий.

— Слушаюсь, мэм. До встречи.

Он убирает руки с кресла и выпрямляется. Стучит пальцем по крышке контейнера.

— Заберу его на следующем сеансе?

— Конечно.

— Наслаждайтесь, — бросает он, направляясь к двери.

Тишина повисает в кабинете, когда его шаги затихают в коридоре. Взгляд цепляется за красную крышку контейнера, а урчащий живот нарушает тишину. Зря я пренебрегла обедом.

Открываю контейнер, разглядывая аккуратно нарезанные кусочки. Живот урчит снова, а я смотрю на оранжевые дольки, словно на элитную говядину вагю. Может, один кусочек не повредит.

Беру один и подношу к носу. Знакомый аромат плывет по комнате. Мама каждые выходные ставила дыню на стол на завтрак. Моя любовь к этому фрукту состоит из трех частей — две части вкуса и одна часть воспоминаний.

Откусываю, наслаждаясь соком, прежде чем он вытекает из уголка рта. Закончив дольку, замечаю солоноватый привкус в последнем кусочке. Что-то... не фруктовое.

С кислой миной смотрю на дольки дыни, осознавая, какую ошибку, возможно, совершила.