А потом раздался резкий звук выстрела, гулко разнесшийся по помещению.

Бах!

Пуля выбила искру между ног Кости.

Пацан дёрнулся всем телом, глаза расширились, а дыхание сорвалось. Он не ожидал, был уверен, что до этого не дойдёт.

— Ты… ты что творишь?.. — выдавил Костя уже сдавленным, хриплым, почти чужим голосом. — Это… это же…

Я не дал ему договорить.

— Дружок, — перебил я. — Ты всё ещё не понял одну простую вещь.

Костя смотрел на меня, не моргая.

— В таких ситуациях «случайности» не спрашивают разрешения. И потом уже поздно бывает что-либо исправлять. Поэтому у тебя сейчас есть очень простой выбор. Либо ты начинаешь отвечать на вопросы. Либо дальше всё пойдёт совсем не так, как тебе хочется.

Костя судорожно сглотнул.

— Я сейчас сосчитаю до десяти, и если ты не начнешь говорить, твои Фаберже стекут на пол, — подмигнул ему я и тотчас начал отсчет. — Раз.

Костя мотнул головой, будто пытаясь стряхнуть с себя происходящее. Он явно надеялся, что всё ещё можно остановить, переиграть и изменить.

— Два, — произнёс я так же ровно.

Если что-то пойдёт не так, эта история легко могла закончиться очень плохо. Причем не для одного человека сразу. Но даже понимая всю хрупкость момента, майор не вмешивался. Борисов стоял у меня за спиной и молчал. Единственное, что я улавливал в этой тишине, — это его тяжёлое, неровное дыхание.

— Три… четыре… — продолжал я вести отсчет.

Пацан уже не сидел прямо, он весь как-то скукожился на этом стуле, словно хотел провалиться в бетонный пол.

— Господин полицейский… он же сейчас… он же мне… — голос его сорвался, и он попытался повернуть голову в сторону Борисова.

Слова у пацана путались, он заикался, спотыкался на словах. Все его тело заметно трясло, как в лихорадке.

— Он… он же мне… он же мне яйца отстрелит… пожалуйста… помогите… — выдавил Костя, умоляя.

Борисов не ответил. Моим же ответом стал стал резкий, сухой хлопок, от которого в этой маленькой комнате дрогнул воздух. Звук не был оглушающим, но в замкнутом пространстве прозвучал достаточно резко, чтобы пацана аж попутало.

Костя даже не сразу понял, что произошло, просто рефлекторно зажмурился и весь сжался.

Я чуть сместил руку, и в следующую секунду прозвучал ещё один такой же резкий хлопок. Стрелял я в ножку стула. Стул под ним резко качнулся, одна из ножек треснула, и вся конструкция перекосилась. Пацан в панике попытался ухватиться за воздух, будто это могло его спасти.

— Уже семь, — спокойно произнёс я.

И не давая ему упасть, я резко схватил его за ворот и удержал на весу, прижав спиной к холодной стене. Я приблизился к нему настолько близко, что Костя теперь видел только мои глаза и больше ничего, а остальной мир будто исчез.

— Восемь… девять…

Дуло пистолета упиралось ему ниже пупка.

Пацан уже не слушал цифры, он ловил каждое моё движение, словно от этого зависела его жизнь.

Костя сломался мгновенно, внутри у него будто произошёл обвал.

— Всё… всё скажу… всё… — зашептал он, едва слышно. — Я отвечу… на всё… только… только не надо…

Я выпрямился, спокойно протянул пистолет обратно майору.

— Клиент готов. Теперь расскажет всё.

Борисов смотрел на меня так, словно видел впервые. Несколько секунд он просто молчал, потом медленно выдохнул и только и смог выдавить:

— Охренеть…

После этого у пацанов наконец развязались языки. Информация посыпалась из них густо, иногда с перебиванием друг друга, уже без прежнего сопротивления и попыток юлить. Теперь это было настоящее, пусть и вынужденное, но всё-таки признание.

Они говорили долго, перескакивая с одного на другое, возвращаясь назад, вспоминая имена, адреса, прозвища, цепочки контактов, роли каждого человека в этой схеме.

Чем дольше я их слушал, тем сильнее внутри поднималось тяжёлое чувство — какое-то глухое, вязкое осознание того. Насколько всё это оказалось глубже, масштабнее и одновременно цинично упорядоченнее, чем я ожидал.

Честно говоря, сказать, что я был поражён, — значит не сказать ничего. Это была полноценная, выстроенная структура, с распределёнными ролями. С уровнями допуска, с контролем и подстраховкой. Всё работало как механизм, только вместо деталей в нём были люди.

И на фоне всего этого майор Борисов действовал собранно и профессионально. Он разложил перед собой несколько чистых листов бумаги. Акккуратно выровнял их на столе, взял ручку и начал систематизировать всё, что слышал.

Он писал имена, рядом делал пометки, проводил линии, соединял фигуры стрелками. Тут же добавлял короткие комментарии на полях. В какой-то момент на столе уже лежала не просто россыпь записей, а целая карта — пугающе логичная схема этого грязного бизнеса.

Когда пацаны наконец выговорились, схема на листах перед майором разрослась так, что заняла почти всю поверхность стола. Стрелки переплетались, фамилии повторялись в разных местах. От некоторых имён вовсе расходились сразу несколько линий.

Борисов положил ручку, внимательно ещё раз пробежался взглядом по записям. Затем аккуратно сдвинул листы ближе к краю стола и коротким жестом подозвал пацанов.

— Так, а ну-ка подойдите сюда, — сказал он.

Пацаны переглянулись между собой. В их взглядах ещё оставалась тревога, но теперь к ней добавилось что-то вроде покорности. Костя и Влад медленно подошли к столу и остановились напротив майора. Смотрели на разложенные листы.

Борисов постучал пальцем по бумаге, привлекая их внимание к схеме.

— Теперь внимательно смотрим сюда, — продолжил он деловым тоном. — Ваша задача простая. Вы подтверждаете, что всё это соответствует действительности, или говорите, где я ошибся.

Пацаны молчали несколько секунд, вчитываясь в схему, следя глазами за линиями, за фамилиями и связями. Было видно, как в их головах всё это заново прокручивается.

Наконец Костя медленно кивнул.

— Да… — прошептал он. — Тут всё правильно. Вы всё верно расписали.

Влад, чуть помедлив, добавил почти тем же тоном:

— Я тоже подтверждаю. Тут… ничего лишнего нет.

Майор внимательно посмотрел на пацанов, после чего удовлетворённо кивнул и уверенным движением забрал листы со схемой со столешницы. Он собрал их в аккуратную стопку, слегка выровнял края.

Я не мог не заметить, что лицо у Борисова буквально светилось выражением профессионального удовлетворения. Мент понимал, что работа действительно дала результат.

Всё, ради чего он сейчас пошёл на риск, ради чего согласился на эту странную, пограничную историю, оправдало себя.

И это было вполне заслуженно. Работа, которую