Шрифт:
Интервал:
Закладка:
— Чего ты все мою мамашу поминаешь? Некультурно все-таки. Я ведь и обидеться могу!
Кид остановился, секунду удивленно, непонимающе смотрел на приятеля, а потом смущенно извинился:
— Это не про твою мать, Пауль… Я бы и в мыслях так не сказал о фрау Киршбаум. Это вообще… В общем, то есть. Ну и… Думаешь, мне самому легко? Я тоже еле сдерживаюсь. Вот… Потому и несу всякую чушь, что на язык попало!
— Ладно… Я понимаю. Не очень-то приятная работенка.
«И ведь сколько мы шли сюда, вверх? Ну, пусть минут десять. Нет, побольше все-таки. А сейчас тащимся уже больше часа, точно!».
Сейчас они сидели, разинув рты, жадно глотая уже прогретый солнцем воздух.
— Пауль… У тебя во фляжке что-нибудь осталось? — прохрипел Кид.
— Сейчас… Сейчас посмотрю, — пробурчал приятель, найдя фляжку, присосался к ней, потом перекинул ее Гюнтеру.
К ним прогулочным шагом подошел Марк, покачался с ноги на ногу и лениво спросил:
— А чего это у него башка замотана?
Гюнтер сплюнул и хрипло ответил:
— Да нет у него башки. Ну, почти нет…
Киршбаум хрюкнул, издал определенный горловой звук и попросил:
— Вот только разворачивать не надо, хорошо?
Проходивший мимо «Данди» усмехнулся и пояснил «блондину»:
— Да наш Кидди ему с семи ярдов дважды в башку «сорок четвертым» засадил. Сам представь, что там осталось!
— О! Так это ты, малыш, его завалил? Поздравляю с первым, Майер.
Несклонный сейчас к шуткам, Гюнтер просипел:
— Блондинчик! Никогда не называй меня малышом, понял?! Мой малыш уже всяко больше твоего стручка, ферштейн?
— Ого, какие мы злые?! — усмехнулся Марк, но все же отошел в сторону.
Следующим к парням подошел десятник:
— Ну что, новобранцы… Поздравляю с первой перестрелкой, в которой вы участвовали. Надо сказать, что оба держались молодцами. И ты, Пауль, и ты, Гюнтер… Слушай, Кид Майер, я вот спросить тебя хочу… А ты всегда такой…
Пулавски неопределенно покрутил рукой.
— Джо… Говори яснее, а то я сейчас туго соображаю. Какой — такой?
Десятник вздохнул, как будто ища поддержки, посмотрел на «Данди», подошедшего поближе:
— Ну, такой… Ты не боялся, что ли? Или ты не понимал, куда мы шли? А потом еще и шутки шутил. Виски глотнул и нормально, как будто не убил своего первого.
— Не понимаю я, о чем ты, десятник, — покачал головой Кид.
Вмешался Пауль, чуть отошедший от переживаний, и из которого «поперло» словоизвержение:
— Это, Джо, он после того случая, когда башку себе разбил. В прошлом сентябре мы на охоту пошли, на оленей. Гюнтер в оленя стрелял, но не убил, а только ранил. Вот он за подранком побежал через ручей, поскользнулся и трахнулся со всего маху головой о камень. Кровищи было — что ты! Мы с Генрихом… Это брат Гюнтера. Пока его домой тащили, все боялись, что он помрет. Кровь-то идти не переставала! И доктор говорил, что по всему судя, должен был наш Кидди преставиться. А он вот — выжил! Но с тех пор совсем странный стал. Во всем странный: заниматься стал каждый день: то стрельбой, то с саблей. Песни вот сочиняет. А еще рисовать вдруг стал здорово… И говорит иногда странно…
— Пауль, заткнись! — прикрикнул на приятеля Гюнтер, — Лучше еще пару глотков хлебни. А то… Понесло тебя что-то, да все не туда.
Пулавски задумчиво посмотрел на Кида, переглянулся с Брюсом и, почесав щетину на щеке, произнес:
— Нет… Ну, вообще-то, я о таком уже слышал: когда человек здорово башкой обо что-нибудь приложится, что прямо чуть не до смерти, то странноватым становится. Ага, слышать — слышал, а вот самому видеть не доводилось. А сейчас ты как себя чувствуешь, Кидди?
— Как, как… Устал я этого тащить. А так… — Гюнтер пожал плечами, — Вроде бы нормально, а что?
— Ну… Ты же человека убил, — подошел ближе Брюс.
— И чего? Я что здесь — должен рыдать и весь в соплях валяться? — возмутился Гюнтер, — Да эта скотина за малым меня не подстрелила, пуля вот-вот у самого виски просвистела.
— У самого виска, говоришь? — как-то странно протянул «Данди» и каким-то ласковым голосом продолжил, — Кид, а дай-ка мне свою шляпу. Я только взгляну на секундочку…
Кид, недоумевая, снял шляпу и протянул ее охотнику. Брюс покрутил ее в руках, потом поднял на уровень глаз и ткнул пальцем в сторону левого заднего поля. Затем медленно и как будто торжественно продемонстрировал шляпу всем рейдерам. Только сейчас Гюнтер заметил, что левое поле шляпы безнадежно испорчено: в нем «красовалась» изрядная дырка, от которой отходила внушительная прореха.
«Француз» присвистнул:
— А малой-то и правда — счастливчик! И ведь точно: дюймом бы правее, и уже у него башки бы не было, а не у этого… проводника.
— И что ты чувствуешь теперь, Гюнтер Майер? — участливо поинтересовался Пулавски.
«Блядь такая! Нашелся мне тут — дипломированный психолог!».
«И что вы сейчас чувствуете, пациент?» — передразнил про себя Кид десятника.
— Что чувствую, что чувствую… А что я должен чувствовать? Чувствую я, что тренироваться с револьвером нужно больше. А то чуть не пристрелил меня какой-то сраный янки. Вот что я чувствую, Джо! — сердито ответил парень.
Немного растерянно Пулавски оглядел рейдеров и протянул:
— Либо у парня железные нервы, либо он ни хрена пока не понял.
Засмеялся Марк:
— Джо! Ну что ты, в самом деле? Тебе же сказали, парень отбил себе башку! Какие там нервы? Там же нет ничего!
— Допиздишься ты у меня, блондинчик! — недобро прищурившись, покачал головой Гюнтер.
— Так, ладно… Разбираться будем потом! — хлопнул себя по бедру Джо, — Надо собираться да выдвигаться поскорее. А то, боюсь я, Джек совсем сомлеет.
Гюнтер вдруг вспомнил:
«Точно! Марк же кричал, что Джека подстрелили!».
— Джо… Погоди! Давай я Джека сначала посмотрю…
Как не хотел Гюнтер открывать свои способности, но он отчетливо понял, что если вдруг с Джеком сейчас случится что-нибудь серьезное, а потом вскроются его «скилы», то отношение десятка к нему может стать самым негативным. Особенно у Айвена, приятеля Литл Джека.
— То есть… Что значит — посмотрю? — опешил Пулавски.
— Как люди повоевавшие, и ты, Джо, и вон — Брюс, должны понимать, что при огнестрельных ранениях велика вероятность возникновения гангрены.
