на сиськи и обратно. Кофта рубиновая кровавая у неё и комната пастельная задымленная и неяркие все мы а кофта ярко-красная. Тебя здесь быть не может ты тоже пастельная но не слилась бы с нами. Пошли на кухню. Не, давай накатим. Ну, пошли, дышать нечем уже. Ну пошли.

Теперь поют что-то из «Сектора Газа», все хором. Частушки кончились, видать. Ты со мной забудь обо всём, эта ночь нам покажется сном. Фил допил уже на кухне стакан уронил. Кавелина на подоконнике стоит звякает высоким кривым окном где фонарь и пустой двор и склон за ним звяк шпингалетом звяк стеклом и смотрим мы на сырой двор высунулись.

– Да я слушал их… ну такая мура. Ну, скажи, что я в музыке ничего не понимаю…

– А тебе что нравится?

– А Morphine тебе как? По-моему, прикольно. Ты послушай, зуб даю.

– Ну-ка дай зажигалку, – и Фил дал ей зажигалку, а рука на его плече. И что с того?

– Вишневская дура.

– Почему?

– Она этого Метленко за глаза так хуесосила почём зря, а теперь вон сама к нему клеится. Она думает, мне не похуй. Дурочка. А мы ведь с ней дружили раньше.

– Так ты же с ним встречалась?

– В седьмом классе. Мне двенадцать лет было. Блядь, да мало ли кто с кем когда встречался? Знаешь, надо жить здесь и сейчас.

Сейчас здесь живи ты, живи и ты рука на плече моём волосы касаются щёк моих фонарь и город сине-жёлтый город который никогда не спит. Ближе и ближе нога не болит она висит на мне или я на ней. Вот и ты исчезни здесь темно мусульмане едят в Рамадан в темноте когда нельзя чёрную нитку отличить от белой Аллах не видит. Ты не Аллах Аллах круче ты тоже не видишь. И видела бы мне по хуй.

– Я думала ты хернёй маешься с этими гаражами. Спасибо.

– Да не за что. У нас во дворе гаражей не было, в детстве не налазился.

А дождь снова и по лицу в окно мелкий майский. Это май это ты но ты июль родилась в июле. Но когда она тянется ко мне, ты прокляла бы меня. Я должен слышать, как проклинаешь. Она кладёт ладонь на мою щёку наклоняет голову у меня длинный нос. В детском саду хоровод водили за руку я держал тебя взмокшая и горячая но знаю я теперь это был не пот это клей чтобы склеить нас. У Кавелиной сухие руки. А я какие губы твои на вкус думал не об этом. У неё губы тонкие и сухие и привкус прелого алкоголя на них.

Она целует, и Фил отвечает ей. Отвечает, да, и целует в ответ – носы соприкасаются, людям должны мешать носы. Может, поэтому Смерть безносая – ей удобнее будет поцеловать. Я должен слышать твои проклятия, но слышу только лишь, как Кабанова тащат в туалет и он там, кажется, блюёт. Или пытается.

Кавелина вставала на цыпочки, она невысокая, но не как ты; отстранилась от Фила, поцеловав, мягко, плавно, не отскочила и не отпрыгнула, как мы с тобою друг от друга. Ничего не случилось. Ты давно прокляла меня, и девятый круг колодец гигантов ждёт меня.

– Пойдём в комнату.

– Пойдём.

На дыму в ней можно повесить все топоры на свете. Семёнов улёгся на диван, ноги к потолку; Филу и Кавелиной негде было сесть; гитару взял Шутов, но не играет, чешется о чём-то с Дезодорантом. Вишневская с Метленко сосутся в своём углу, смотрят и ещё сильнее. Кажется, кто-то ещё пришёл – из бэшников, но на стрелке его не было. Сосёт пиво, догоняется. Вползает Кабанов.

– Бля, народ, он вырубается, походу.

– Базара нет.

– Серый, мож, в комнату к тебе его?

– Нах, он там заблюёт всё. Пусть тут дрыхнет.

– Да, Кабан, – Шутов на кухню и поддевает носком, – перебрал ты малость.

Его кладут у дивана. Кавелина подрывается:

– На бок поверните, чтоб не захлебнулся если что. Фил, помоги.

И мы переворачиваем мир, но не Кабанова. А он опять на спину. Всё бесполезно. Шутов ухмыляется мне злобно и молчит. Бьёмся? Но молчит.

Не Кабанов в той комнате, но мы. Окно зашторено, и всё на ощупь. Теперь я знаю зачем всё это чтобы застолбить всё и ниоткуда и никуда возврата никогда не было бы. Она пьяна я пьян но всё ли не виделось кончиками пальцев, всё ли приснилось мне? Так легко, но это не ты, но так тому и быть. Вот, никто не неволит меня я сам знаю откуда я знаю что делать. Декартовы присущие мысли от рождения я всё знал. Давай быстрее и всё закончится. Я хочу невозвратности.

Не-она говорит, и это какой-то нужный в этом месте вопрос, и я отвечаю ей, и не-она убегает по стене а я стою у вертикально стоящей кровати. Я проваливаюсь но возвращают меня. Так.

– Иди ко мне.

<..>

Давит куда-то не туда и на мне одни бинты и на ней цепочка сердце колотится но не волнительно и не страшно. Я помню бассейн, фиолетовое, и размороженный ноябрь, и всё, чего касался глазами, что расширяло меня до размеров видимой части вселенной. Воздух недвижен в герметичности комнаты, но он доносит запах, запах не-тебя, который ни с чем нельзя спутать, но определить тебя можно только апофатически, ты – не она, она – не ты. Саша притягивает меня к себе, или я к ней. Коленом в бинты.

– Нога!

И плоскость мира смещалась, колебалась. Она – женщина, сосуд и колодец заключающая в себе, Луну и звёзды, и видимую часть вселенной, и способность порождать миры, но ты, а не она. Итак, и колодец гигантов, девятый круг, это в ней без верха, без низа и без дна, вниз к Коциту по ребристым стенкам, там, где переход в Южное полушарие. Сердце бьётся, маленькое в гнезде моей раздавленной груди, и это так заведено и так надо чтобы я заснул и не думал о возврате.

Это и томительно, и сладко, но куда как проще, чем Фил думал, люди жизнь кладут за это, а зачем? Не-она, вот, она говорит что-то, положенное говорить, она и так добра была к Филу, зачем ещё это. Здесь такая тьма, что он видел кончиками пальцев на мягкой горячей коже, она вспотела, но он – нет.

– Подожди, не так резко. Тише.

<..>

А потом я спросил:

– Зачем?

– Что – зачем?

– Было мне