глазами стены – сущая мелочь, ей же богу. Всё мечты, всё фантазии. Я заперт в этой бетонной коробке, и мне нет ходу отсюда. Кем я возомнил себя? Думал, выиграл географию, так всё можно, что ли? Так это не серьёзный предмет, не какая-нибудь математика или физика, где талант нужен, не литература, где нужно думать, и должным образом думать. Так, банальная эрудиция…

Слишком много грехов. Нет, даже не грехов – ошибок. Мелких, не туда посмотрел, не так сказал, не о том подумал. Она вот, например, умеет читать мысли, подумал не о том – всё, ошибся бесповоротно. О, если б глаза мои испускали лазеры, я бы прожёг этот потолок и выбрался на свободу, но я только мечтатель, и ничего не могу сделать, если бы Фил добрался до неё, то даже убивать бы не стал, даже бы трогать не стал, вообще не до неё. И глаза мои не прожигают потолок. Но трещины расширяются, медленно, медленно. Не хватает мощности ему, на мощности глаза мои, но достатка нет в энергии. Отняли всё. Ты и прочие, кому так я мешаю жить.

Дедушка шуршал и мокро покашливал, ворочался в трёх плоскостях за стеною, там, во вселенной параллельной, где и мёртвые бабочки были, и он господин их, и ничего более. Заснул, быть может, как солнце село, как засыпали триста лет тому назад, и Фил, не проверяя, нет, на цыпочках в коридор, от туалета стараясь ещё тише, щербатым линолеумом не скрипя, и лёг, и вывел глаза на мощность, но трещины не растут. Требуется перезапуск оборудования.

Ночью без стука пришёл Данте, сел на стол и на Фила не смотрел; орлиный нос прорезал дождевое окно. Так смотрю – и прорезает окно, накладывается на фигуру фигура, вектор спинки носа и нижнего контура носа. Они не перпендикулярны, следовательно, их скалярное произведение не равно нулю. Так, длина векторов на косинус угла между ними…

Фил сказал:

– И что теперь?

А он, гад, молчит. Фил видел на портретах его – он, надо думать, никогда не улыбается. Может, Данте бы и понял меня, но какое там – я поверну голову к стене, и снова к нему – какое там, книжки не по моей части. Тем более он всё о любви, он-то знал, как это делать правильно. И не сношаться по-собачьи с первой встречной непотребной девкой из бедного квартала, на которую благородный сеньор и не польстился бы никогда.

А он, гад, молчит. Поворачивает к Филу голову, молчит, отворачивает – так дождевое окно на нём, и нет венка, и колпака, и залысина блестящая луной.

– Мессере Алигьери?

– Да.

– И что теперь, мессере Алигьери?

– В этой части мира никогда не бывает лета. Даже в мае здесь холодно.

С его лица нет нужды высекать статуи, оно – мрамор. Но ему просто холодно. Это странно как-то всё. Он живой, человек человеком – сиди я ближе, испугался бы его. Такие, как она, всегда думают, странно думают – великие из другого теста, как она сама, а страсти у них человеческие, но они великие, как она сама, неошибочные и негрешные они, неошибочные и всехвальные они, так она думает и сотворяет кумиров.

– В шкафу есть свитер, мессере Алигьери. Даже не один. Но поищите по размеру.

Тот повернулся, и посмотрел глазами жуткими в колодцах костяных глазниц, в пергаменте век, и Филу не было страшно.

– Шкаф – там.

Но было холодно. Вынь из одеяла руку – и тут же обратно. Так было и там, где стыдно, в горячей, сырой и ребристой тьме, где тебя не было, но под одеялом так же. Но Данте не интересовался шкафом. Но он смотрит, молчит. Что вычитает он мне, обвинит в чём, хватит с Фила и совести собственной, столько её накопилось в груди, что вдохнуть нельзя. Виноват он и перед своими, жалкими, что уж до великих, таких, что страшно и дыхнуть. Я должен бояться его, но мне не страшно, но просто хватит, всё. Я долго учился внимать молча, но хватит, просто оставьте в покое.

– Я прошу прощения, сеньор, но не нужно нравоучений. Их довольно с меня. Я знаю, я всё знаю. Что нужно жить честно и не грешить, что нельзя предавать, что нужно любить безотчётно, и не ждать взамен ничего, и не навязываться, и не завидовать, и не желать. Я знаю, я всё знаю это. Нужно уметь отделять хорошее от плохого, нужное от ненужного. Я честно старался, мессере Алигьери, но довольно, я не могу, у меня не получается, я, видно, скорбный умом. Если у вас есть хоть капля сострадания к грешникам, оставьте меня, поздно уже наставлять на путь истинный, а чтобы загнать меня в могилу, совесть справится и сама. Вам совершенно нет нужды беспокоиться.

– Нет, мой дорогой друг, я не за этим. – Встал и по комнате к двери и к окну, где свет и где тьма, отделил свет от тьмы, снова день первый.

И Фил кивнул.

– Вы совсем не скорбны умом, напрасно говорить о себе так. Страсти первой юности улягутся неизбежно, и останется главное.

– И любовь тоже?

– Да, она исчезнет в глубине, в небытии далёкого центра.

И Фил не вскрикнул едва, да, да, я всё-всё-всё забуду и свобода.

– Разве это грех?

– Смотря какая любовь. Прошу вас, к чёрту софистику. Я совсем не понимаю скрытых смыслов.

Он вспыхнул белым, но смолчал, взгляд страшный, но не страшный и не холодный. Он открыл дождевое окно, и на Фила потянуло свежестью сырой реки, креозота над мостом, и дыма с промзоны, мареевской сортировочной горки, и доменных печей металлургического комбината вдалеке, и ещё чего-то, что ветер приносит по весне.

– Пойдёмте, теперь прогуляемся по городу.

– Может, мессере Алигьери, это для меня и не худшая идея.

Тот молчал и указывал на окно, и Фил пошёл с ним. Они шли по городу, где с фонарей сочилась ночная сырость, где в синий воздух можно было смотреть, как в прозрачную воду, и жёлтые светлячки окон плавали в ней.

– В тот год, когда я был изгнан из Флоренции, на мне едва ли было более вещей, чем на вас теперь. Благородный человек ещё не в доспехах и не в мече на поясе.

Это пахло чем-то китайским – благородный муж никогда…

– Теперь всё поменялось – здесь, в Тартарии, стоят исполинские города, каких я не мог себе и помыслить. Но вы, мой дорогой друг, живёте в своё время.

– К чему