его на зону, бля, определить хочешь? Ты на малолетке бывал? Это ж ножевое, повяжут сразу.

Дезодорант закуривает синею рукой. Он был, он знает.

Кавелина пошла на кухню, и Фил, хромая, за нею. Тебя нет здесь, в этом аду быть не может тебя, быть может, не, но я здесь, и другие со мною. Господи, как же они тупы. Никто не понимает ничего, никто ничего никогда не поймет, и за мной не пойдут, я бы не привёл их к должному, но они все пойдут в ад, и я с ними.

– Ну-ка, покажи.

Фил расстегнул джинсы, сел на табуретку. Кавелина присаживается рядом, смотрит карими глазами, внимательно, но без интереса. И это совсем не стыдно, как пишут – когда женщина смотрит на тебя. Она-то женщина, округлая, мягкая, взрослая, а Фил костляв. На кого я променял тебя? Да не променял, нет, но этой до всеросса, как до Китая раком, она дура, хоть и отличница почти, из музыкалки ушла. Никто не отказывается от должного, буде оно кому предоставлено, Фил точно знал это, всю жизнь, но Кавелиной было дело до него. Я заброшен к черни. Почти Бен-Гур. Я отомщу за себя, и это принест счастье мне. Я умнее. Я не Иуда, я Филипп.

– Это неглубоко ещё. Даже зашивать не надо. – Кавелина достаёт йод, смачивает ватку. Фил закусил губу. Только бы не заорать. Мало ли сегодня позора на голову мою?

– Ты-то откуда знаешь?

– У меня мамка хирург. Рассказывала. Сейчас края йодом…

Ты стоишь там, в уголке, и улыбаешься, я даже прощения просить не буду, нет уже дороги обратной. Ты смеёшься надо мною, но говоришь ты:

– Не больно, не больно, я знаю, когда больно.

Теперь перекись, Кавелина пальцами подхватывает края раны, раздвигает их и смотрит в моё тело, на моё мясо. Ты молчишь, теперь молчишь. Это не важно, что это другая женщина, тебе неважно, но смотри – я бледнею, и мне стыдно, если я ещё могу стыдиться. Стыд – хорошее, должное чувство. Не моё. У Кавелиной пальцы похожие на твои, но совсем не такие. Перекись пенится и шипит, растворяя тебя, и ты исчезаешь, но мне не больно.

– Так. Бинт подержи.

В гостиной Метленко сидит с гитарой, в угол дивана, где Семёнов, накурено, и жёлтый свет двора, который уходит в склон горы.

– Филу штрафную налейте!

Тот коньяк на всероссе мы выпили с якутскими пацанами и всей самарской делегацией. По полмензурки на всех хватило. Теперь водка. Пластик шуршит.

– Э, э, пусть тост скажет.

За тебя. Но я скажу:

– Двадцать первый век ещё только начался, а мы уже цыганам в рот напуляли!

Все ржут, да и чёрт с ними. Могли и затравить за такую фразу, но мне всё равно. Теперь уже. Залпом, водка горячая, разжигает слизистую, пробирается внутрь, разъедает. Больше нет тебя, я один, разделан, как полутуша говяжья, ГОСТ с ветеринарным чёрным клеймом, и пыльный накуренный ветер задувает прямо в полость тела.

Травка зеленеет,

Солнышко блестит,

Ласточка с весною

В сени к нам летит.

Вау-вау-вау-вау,

Уебалась об косяк!

– Бля, Метленко, об забор!

Вау-вау-вау-вау,

Уебалась об косяк!

Вау-вау-вау-вау,

Не хуй низко так летать.

Семёнов затянулся, мечтательно закатывал рукой короткие волосы:

– А я вот так и не научился. Батина гитара, он когда-то заебись играл.

Налил ещё одну:

– Фил, ну ты ваще красавчик сегодня. Давай-ка накатим, выздоравливай!

Ну, накатим так накатим. Это значит выпьем? Фил выпил. Нет, не прожигает, всё сожгло уже. Просто тепло. Выздоравливай! Не ты меня вылечишь, Семёнов, и не ты, водка.

– Ты чего смурной такой?

– А чему радоваться-то? – Я убью себя за несдержанность, но потом. – Хуле мы вообще здесь собрались?

– А чего тебе не нравится-то у меня?

– Да не у тебя. Ты вообще тормоз, ничего не догоняешь?

Все смотрят на них, Фил чувствовал, но терять же нечего, не правда ли? Хватит молчать, хватит.

– А хуле тут догонять-то?

– Смотри. Максименко замели и кого-то из бэшек. Это первое, теперь второе. Где Кабан и Морозов, мы не знаем. Цыган тоже взяли. Сколько народу адрес знает? Да первый, кто его назовёт, и менты тут будут. Если бы мы с Сашей на разведку тогда не сходили в эти гаражи, куда бы чесали оттуда?

– Фил, да ты не кипишуй.

– Да, да, – Вишневская снова прибежала с кухни ещё с какой-то едой, подстраивалась к Метленко, и левым локтем тот упирался ей в грудь, – надо позитивнее смотреть на мир. Будь проще, люди к тебе потянутся.

Но не остановить меня, я всё сам себе ломаю:

– Да и без этого столько проблем можно словить за этих цыган. Стоило вообще, блядь, с ними связываться…

– Фил, да ты заебал.

– Да это ты заебал…

Кавелина толкала его в спину – неужели она думает, что всё ещё можно спасти. Ну, раз просит – он пошёл на кухню, удастся ли охолонуть, и тут в дверь стучали. Он вкинул голову обратно в комнату и погрозил пальцем:

– А я предупреждал!

Кого я, дебил, предупреждал? Возьмут же вместе с ними.

Кавелина подскочила, Шутов тоже, и Семёнов последним рванул в прихожую. Фил в дверях кухни стоял и видел всё. Семёнов держится за замок, осторожно, будто горячий тот. Снова постучали, кажется, ногами. Семёнов открыл.

– Точно, менты. – И кто сказал, ты ли сказала, но висело в воздухе это.

Но пришёл Кабанов – в говнище пьяный, перегарищем до кухни аж.

– О, пацаны, а пошлите гулять! Там охуенно, я вам отвечаю.

– Бля, ты где так нахуярился, в натуре?

– Вано, пошли давай, хуле хуйней блядь занимаетесь, мы ща с пацанами местными там…

Его за куртку втащили в квартиру, раздели – сняли ботинки, ветровку. Сам он не мог. Биты при нём не было.

– Так, братуха, пошли накатим, – и все обратно в гостиную. Я прошёл над пропастью, но, видно, и теперь пронесло. Но почему ты не видишь, что я этого совсем не хочу? Так не должно быть.

По улице ходила

Большая крокодила,

Большая крокодила

По улице ходила,

Вау-вау-вау-вау,

Змей Горыныч – педераст!

Снова пили, голова неясная и тёмная, моя и чья-то, кто, что рядом, водка тёплая, Семёнов сидит в углу, на полу прямо. Вишневская, голова у Метленко на коленях, и рукою с грифа