и что я поступаю в банкирскую контору, где постараюсь приобрести, если возможно, богатство и уважение. Если мне удастся, вы увидите, чем все это закончится. Будьте уверены только в одном — пока я не сообщу вам сам, что надежда, окрыляющая меня теперь, не погасла, она будет гореть в моей душе, проливая свет на путь, который никогда не будет казаться мне мрачным.

Поклонившись с церемонной вежливостью, я протянул руку.

— Одно пожатие, чтобы ободрить меня, — сказал я.

Она как будто не поняла.

— Вы оставляете музыку для… для…

— Для вас, — ответил я, — не запрещайте мне, теперь уже поздно.

Она посмотрела мне в лицо и спокойно подала мне свою руку.

— Я молода, — сказала она, — и не знаю, что следует сказать такому великодушному и доброму человеку. Я могу обещать только, что надеюсь на то, что буду когда-нибудь в состоянии вознаградить вас за то, что вы предпринимаете, а если нет, то я по крайней мере постараюсь не оказаться недостойной такого доверия и такой преданности.

Взглянув друг на друга последний раз, мы расстались; воскресные колокола зазвонили, и то, что так было живо для нас в эту минуту, стало в воспоминании похожим на туман и мечту.

VII. Мистрис Сильвестер

Мандевиль, закончив свой рассказ, взглянул на дядю. Он увидел его сидящим в задумчивости, правая рука лежала на столе, взгляд потуплен, лицо выражало глубокую меланхолию.

«Он не слушал меня», — было первой мыслью молодого человека.

Но, уловив взгляд дяди, который в эту минуту поднял глаза, он понял, что ошибся и что дядя, напротив, слушал слишком внимательно.

— Вы должны простить мне мое многословие, — пролепетал молодой человек. — Вы сидели так тихо, что я забыл, что у меня есть слушатель, и продолжал как бы думать вслух.

Дядя улыбнулся и, сбросив с себя тягостные думы, встал и начал ходить по комнате.

— Я вижу, что ты неисправим, — сказал он, — и что вся моя премудрость пропадет понапрасну.

Мандевиль обиделся. Он ожидал от дяди ободрения или, по крайней мере, сочувствия. На его лице выразилось разочарование.

— Ты ожидал обратить меня этим рассказом, — продолжал дядя, остановившись с некоторым сожалением перед своим племянником. Меня ничто обратить не может, кроме…

— Чего? — спросил Мандевиль, напрасно ожидая конца фразы.

— Того, чего мы никогда не найдем в вихре нью-йоркской светской жизни — это женщины, способной наградить тебя своей верностью, и обладающей душой, способной понять такую преданность, как твоя.

— Но я думаю, что мисс Престон именно такая женщина и есть. Ее наружность и ее последние слова доказывают это.

— Это покажет только время, я верил не меньше тебя…

Потом, как бы боясь, что сказал слишком много, он сменил тон на деловой и заметил:

— Оставим все это; ты решился оставить музыку и заняться спекуляциями, с целью приобретения денег и общественного уважения, доставляемого богатством. И вероятно, у тебя есть деньги, которыми ты готов рискнуть?

— Есть, достаточно для начала. Для вас покажется мало, а для меня довольно, если мне посчастливится.

— А если нет?

— Что ж, не удастся и больше ничего.

— Бёртрем, — воскликнул дядя, переменив тон, — а не приходило тебе в голову, что мистер Престон может иметь такое же сильное предубеждение против спекуляций, как и против музыки?

— Нет. Я думал иногда, что, даже в случае успеха, мне придется бороться против его отвращения ко всему новому, даже богатству, но никогда не думал, чтобы ему могли не понравиться спекуляции, так похожие на его собственные деловые операции.

— А мне кажется, что ты подвергнешься гораздо больше его неудовольствию, если решишься на задуманный тобой риск, чем если бы продолжал заниматься своим искусством.

— Знаете ли вы…

— Я ничего не знаю, но я боюсь риска, Бёртрем.

— Следовательно, я должен отказаться от всякой надежды на счастье?

Тонкая и непонятная улыбка промелькнула на губах дяди.

— Нет, — в этом нет необходимости, — сказал он.

Сев возле племянника, он спросил его, желает ли он вступить в банкирскую контору.

— Конечно, это превзошло бы даже мои ожидания. А вы знаете о каком-нибудь месте?

— Я объясню тебе положение моих дел. Я всегда мечтал управлять банком. Последние пять лет я трудился для этой цели и теперь являюсь обладателем трех четвертей капитала Медисонского банка. Он находился в упадке, и я смог приобрести его недорого, но теперь я намерен расширить дело. Я хочу предложить банку одно выгодное дело и могу предсказать, что не пройдет и года, как ты увидишь его успешную реализацию.

— Я не сомневаюсь в этом, сэр; все, чего вы коснетесь, всегда удается.

— Да, это действительно так. Но — прибавил он, как будто племянник заговорил о том, что не относилось к делу, — вопрос вот в чем. Через две недели я буду выбран президентом банка; если желаешь, можешь занять место помощника кассира — это самое лучшее, что я могу предложить при твоем полном неведении дела.

— Дядя! Как вы великодушны! Я…

— Полно! Твои обязанности будут условны, но ты будешь иметь время и возможность ознакомиться со всей банковской системой и с теми людьми, которых тебе будет полезно знать. Когда представится случай, я могу дать тебе должность кассира, так чтобы обеспечить тебе быстрое повышение.

Глаза молодого человека засверкали; с внезапным пылким движением он вскочил и схватил дядю за руку.

— Никогда не буду в состоянии достаточно вас отблагодарить. Вы сделали меня вашим должником на всю жизнь. Если теперь кто-нибудь спросит меня, кто был мой отец, я скажу…

— Что он был брат Эдварда Сильвестера. Но полно, полно, к чему такая преувеличенная благодарность. Ты всегда был моим любимцем, Бёртрем, а теперь, так как у меня нет детей, ты стал еще ближе ко мне, мне приятно помочь тебе тем, что могу. Но я желал бы, чтобы ты вступил в эту новую профессию из любви к делу, а не к женщине. Я боюсь за тебя, мой милый. Страшно поставить всю свою будущность в зависимость от верности женщины. Если она умрет, после того как ты накопишь состояние, это ты, может быть, перенесешь; но если она окажется вероломной и выйдет за другого, или, выйдя за тебя…

— Что? — послышался серебристый голос.

И в дверях появилась богато одетая женщина, длинное бархатное платье которой наполнило комнату сильным запахом духов. Она вошла в комнату и остановилась с видом, который попыталась сделать игривым, но который из-за массивности ее фигуры и надменной поднятой головы выглядел просто высокомерным.

Сильвестер поспешно встал, как бы неприятно удивленный.

— Уона! — воскликнул он, поспешив, однако, скрыть свое