популярной повсюду. Ее образ распространился по всему миру. Стала бессмертной, как и подобает святым, и на самом деле она и жила как святая. Это вам не толстый Элвис, хрипящий на унитазе с сэндвичем, торчавшим изо рта. Чарити ушла из жизни молодой, сгорев слишком рано, – идеальное сочетание трагической судьбы и насилия.

Но главное, она умерла, стремясь к чему-то благородному: отомстить своим богатым создателям и тем самым и удушающему, злому, надменному миру взрослых и всей их незаслуженной власти.

Чарити бессмертна, вечный подросток. Она будет существовать – как муравей в янтаре, – в то время как остальные из нас станут жертвами старости. Чарити останется навеки – святой огонек для тех, кто нуждается в ней, переживая сложный век, в котором она пребывает вечно, – как сжатые в ярости кулаки, как рот, готовый закричать, как источник дикой, необузданной силы, бушующей в юношеских сердцах.

* * *

Таким было первое сообщение.

Телефон, который Маргарет Карпентер нашла на своем пороге, был обнаружен два дня спустя в фургоне, на котором она сбежала. Ее подруга прислала несколько сообщений, оставшихся непрочитанными. Они никогда не предназначались для публичного обсуждения.

Тринадцать сообщений. Тридцать слов, представляющих собой, по-видимому, последние мысли Чарити Этуотер, обращенные к Маргарет Карпентер. Стремительный поток страхов, долга, желаний – о, таких отчаянных желаний… Но главным образом – любви.

По мере того как я становлюсь старше, воспоминания о моей собственной юности становятся все более расплывчатыми. Некоторые детали остаются в памяти, хотя, к сожалению, зачастую я предпочел бы их забыть. Оглядываясь назад, я вижу, что мои подростковые годы были периодом, когда я и все мои сверстники все ближе подходили к краю пропасти. Мы начинали видеть то, что скрывалось на самом ее дне, хотя и смутно, – по сгорбленным спинам наших отцов и по тому, как наши матери с чем-то похожим на вожделение наблюдали за птицами, вылетающими из кормушки на заднем дворе, и по паутинкам вен на руках наших дедушек и бабушек. Старость была уже рядом, но мы только начали ощущать ее холодное дыхание на своих шеях.

Падать в эту бездну было чертовски страшно. Мы могли надеяться лишь, что сможем найти кого-то, с кем можно будет разделить это падение.

Маргарет и Чарити нашли друг друга. Об этом мне говорят эти сообщения. Я хочу верить, что их связывала такая глубокая близость, что, когда они спали, их сознания преодолевали гематоэнцефалический барьер и проникали в сны друг друга. Та часть Чарити, которая не принадлежала к нашему виду – чужеродная частичка, которую она приняла так же, как дерево принимает необходимость расти через железный забор, – никак не повлияла на то, что они чувствовали.

Они любили друг друга. Я верю в это всем сердцем. Мне необходимо в это верить. Любовь, которую они разделяли, была свойственна тому периоду нашего недолгого существования – годам, соединяющим детство со взрослой жизнью, – который мы называем отрочеством; эта любовь необузданна, она пьянит, она дико противоречива, нестабильна и существует на уровнях, которые мы не можем постичь или даже как следует запомнить, как только перешагиваем через этот порог. Она подобна вою молодых волков. Для нас эта любовь слишком трудна: она переполняет мозг, как напряжение на перегруженной электростанции, пронзительная голубая пульсация, противостоять которой наши телесные сети способны только в молодости. Любовь, которая одним махом вскрывает нутро и разрушает нас.

Мы с дочерью возвращаемся к парадным дверям здания. Экскурсия закончилась. Когда мы выходим на яркий солнечный свет, дочь незаметно отодвигается, и моя рука, которая до этого момента была у нее на плече, соскальзывает, и я засовываю ее в карман. Ничего особенного.

Когда мы идем к машине в тени моей старой школы, я спотыкаюсь о бордюр. Моя дочь придерживает меня за локоть, чтобы я не упал. Никто из нас ничего не говорит, но это еще один признак моего старения. Вот как это происходит. Родители делают все возможное, чтобы поддержать ребенка, пока тот не научится держаться самостоятельно. Какое-то время они идут как равные. Затем меняются ролями.

Бросив последний взгляд назад, я замечаю движение в окне верхнего этажа школы. Что-то парит за темным стеклом. Но нет. Никто никогда больше не пройдет по этим коридорам. Там ничего нет, если только вы не верите в привидения.

А вот в клубе гольфа и охоты Сент-Катаринс все еще кипит жизнь. О да, да, так оно и есть.

Ты там, внизу, Чарити? Мы все еще здесь, наверху.

Мы странные, хрупкие, мы люди.

Позвони нам, ладно? Мы будем рады тебя услышать.

ПАКЕТ ДОКУМЕНТОВ ДЛЯ ПОСТУПЛЕНИЯ НА ПРОГРАММУ MFA УНИВЕРСИТЕТА АЙОВЫ // ОСЕННИЙ СЕМЕСТР 2023 ГОДА

ОБРАЗЕЦ НАПИСАНИЯ ТВОРЧЕСКОЙ НАУЧНОЙ РАБОТЫ ДЛЯ АБИТУРИЕНТА № 433

Вы все знаете меня. Когда-то, много лет назад, у вас, вероятно, сложилось обо мне определенное мнение. Если бы вы увидели старые фотографии, которые можно найти по запросу в интернете, то сразу бы узнали мое лицо.

На самой известной из этих фотографий я стою на лужайке в сумерках. Слева вы можете разглядеть кузов белого фургона. У меня сломан нос. Я смеюсь. И выгляжу как сумасшедшая.

Сегодня мое лицо почти ничего не выражает. Вы вряд ли узнаете меня. Когда я хожу по улицам, никто не обращает на меня внимания.

Я живу в другом месте. Далеко от дома моего детства.

За исключением того, что часть меня все еще там. Частичка нашей души всегда остается в доме детства, не так ли? Но у меня все более конкретно. Кухня. Нержавеющая сталь, белый кафель, терпкий запах хлорки. Я там живу. Даже если мне удается забыть про это, когда я засыпаю, сны уносят меня обратно.

Когда ты подросток, взрослые говорят, что ты заражен. Ты становишься бешеным на несколько лет, от тринадцати до девятнадцати, поддаваясь безумию в крови. И от этого сумасшествия нужно избавиться, прежде чем станешь