медленно опустилась обратно в кресло. Словно под тяжестью этой истины. Он был прав. Страшно прав. Это она, своей смертной жизнью, своей навязчивой любовью, подставляла ему шею. Манила в мир, где он был уязвим. Если бы она была умнее, сильнее, осторожнее... Дамьен был бы жив. Эта мысль, озвученная его ненавистным голосом, пронзила ее насквозь. Она чувствовала его взгляд на себе – тяжелый, изучающий, полный презрения и... чего-то еще, чего она не могла понять.

Она заставила себя поднять глаза. Встретиться с ним. Знакомые до боли черты. Те же высокие скулы, тот же разрез губ, те же глубины в глазах, что и у Дамьена. Как две капли воды. Сердце сжалось. Поймала себя на дикой, невозможной мысли: ей хотелось протянуть руку, коснуться его щеки, провести пальцами по его волосам. Убедиться, что он реален. Что это не мираж горя и одиночества. Он отвел взгляд в иллюминатор. В темноту ночи и огни аэродрома.

– Я лечу с тобой, – произнес он ровно, без интонаций, глядя в никуда.

Элиана аж подпрыгнула внутри.

– Со мной? – Голос ее дрогнул от неожиданности. – Не нуждаюсь в телохранителе, Адриан.

Он усмехнулся, коротко, беззвучно, все так же глядя в окно. Усмешка была горькой и бесконечно усталой.

– Бесстрашная. Это глупо.

Ярость вспыхнула в ней, смешавшись с обидой.

– Я справлюсь! – выпалила она, стараясь звучать твердо. – Мне твоя помощь не нужна!

Он наконец повернул к ней голову. Его взгляд пронзил ее насквозь.

– Сомневаюсь.

Пауза.

– Хочешь вернуться к сыну?

Вопрос ударил, как пощечина. Алекс. Единственный свет в ее вечной ночи.

– Что за внезапная благосклонность? – спросила она с вызовом, пряча страх за ширмой сарказма. – Я думала, ты хочешь покончить с нами.

Его глаза вспыхнули алым.

– Так и есть. Я хочу. Сам! – Он отчеканил каждое слово. – А не эти псы. Они не заберут у меня этого права.

Но внутри... Внутри бушевал хаос. Слова Айсы, как навязчивый гул: "Она твое предназначение..." И эта дрожь в руках, когда он представил ее одну, идущую в логово тех зверей. Нет. Он не мог этого допустить. Не мог. Даже если ненавидел ее до дрожи. Даже если мечтал разорвать своими руками. Нет.

Рев двигателей нарастал. Самолет разгонялся по полосе. Перегрузка вдавила их в кресла.

Адриан снова посмотрел в иллюминатор, на мелькающие за стеклом огни. Голос его был тише рева турбин, но Элиана услышала каждое слово четко:

– Поздно уже. – Он откинулся на спинку кресла, закрыл глаза, будто устал. – Я остаюсь.

И эти два слова прозвучали как приговор, как начало чего-то необратимого. Путь на север теперь вел не только к оборотням и войне. Он вел их двоих – полукровку, несущую свет, и Владыку Тьмы, пожираемого ненавистью и странным долгом – в самую гущу бури, где судьба, наконец, должна была свершиться. Самолет оторвался от земли, унося их в ночь и неопределенность. Адриан не открывал глаз. Элиана не сводила с него взгляда. Между ними висела тишина, гуще и тяжелее любого океана.

Элиана, стараясь скрыть дрожь в руках, подняла дневник Дамьена со стола. Она углубилась в пожелтевшие страницы, лихорадочно ища хоть намек, хоть зацепку о слабостях оборотней, о логике их вожаков. Но буквы плясали перед глазами, не складываясь в смысл.

Адриан напротив поднял хрустальный бокал с густой, бордовой жидкостью. Он не пил. Он смотрел. Сквозь красную тьму напитка, сквозь отражение огней в иллюминаторе, его взгляд – неподвижный, тяжелый – был прикован к Элиане.

Его мысли бушевали, как шторм в запертой бухте. Ненависть клокотала в нём, чёрная и едкая. Полукровка. Убийца. Она отняла у него брата. Отняла смысл веков, оставив лишь пустоту, где раньше билось их общее бессмертие. Её свет был чумой, разъедающей саму суть их мира, и она не заслуживала ничего, кроме мучений и вечного забвения.

Ярость вспыхивала, обжигая изнутри. Её скорбь — ложь, солёная вода на ране, которую она сама нанесла.

Но затем — острое, нежеланное сомнение, впивающееся, как заноза. Айса говорила о «предназначении»... Глупость? Или... почему тогда дрожали его руки? Почему мысль о ней в клыках тех тварей резала глубже, чем клинок? Это слабость. Предательство памяти Дамьена. Она должна умереть. Но... не их клыками. Не их когтями. Только он имел право оборвать её нить.

Холодный анализ, отточенный веками, прорезал ярость. Она уязвима. Сильна духом, но ранена. Устала. Боится — не за себя, а за дитя. Этот страх можно было бы использовать... но нет. Она станет опаснее, если загнать её в угол.

И самое мучительное — непонимание. Почему она смотрит на него так? В её глазах было не только отражение страха. Что-то ещё. И это ощущалось как осквернение.

Шторм в его душе не утихал. Но снаружи он оставался неподвижным — тенью, застывшей во тьме, готовой в любой миг обрушиться на врага.

Его взгляд, скользнув вниз, зацепился за потрепанный кожаный корешок фолианта в руках Элианы.

– Что читаешь? – спросил он голосом, лишенным интонаций, но в тишине салона прозвучавшим громко.

Элиана вздрогнула, отрываясь от страниц.

– Дневник Дамьена, – тихо ответила она.

Адриан замер. Ледяное спокойствие сменилось кратким шоком, затем – вспышкой гнева.

– Дневник? – переспросил он, каждое слово – осколок льда. – Он никому не позволял его читать. Никому. Откуда он у тебя?

Она не отвела взгляд, встречая его ярость усталой прямотой:

– Забрала. Из дома. Там, где он жил... последние годы. Перед тем, как... – голос сорвался.

Адриан молчал секунду. И в его голосе впервые прорвалась не только ненависть, но и нечто другое – голод к правде, к последним мгновениям брата:

– Расскажи. Как это... произошло. Его смерть.

Элиана сжала страницы так, что кожа побелела. Она закрыла глаза, собравшись с силами, и начала говорить. Тихо. Монотонно. Без прикрас. О их встрече. О свадьбе. О ритуале. О мгновении слабости, когда его щит дрогнул. О ее поисках Дамьена. О его последнем взгляде – на нее – полном любви и... покоя. Она говорила, и слезы – тихие, горькие – текли по ее щеке, падая на кожаную обложку дневника.

Адриан сидел неподвижно, как изваяние тьмы. Лицо – маска ледяной ярости, но в глазах – бурлила бездна скорби и невыносимой боли. Когда она замолчала, повисла тишина, еще более невыносимая, чем до этого. Потом он резко дернулся. Бокал с остатками бордовой жидкости вылетел из его