То, что пропало солнце, необъяснимо. Эта вечная облачность действует на меня крайне удручающе. Нельзя все списать на глобальное потепление и парниковый эффект. Ладно зима, но лето? Сухое, пыльное, с пыльными бурями и серостью вместо неба. Что это – пепел от взрывов до сих пор не осел? Не верю. Река вот. А может, сфинкс уже рассмеялся, и времени больше не будет? Может, матушка-земля уже собрала нас в скатерть, как грязную посуду, свернула, связала узлом и выкинула в иновременье…

Я покосился на деда. Сдавалось мне, что все-таки дурь он курит. Но из уважения к старости я ничего не сказал, только покосился. А дед, видимо опомнившись, стал оправдываться:

– Боже мой, о чем я говорю! Разные поколения не способны понять друг друга, разные ценности, взгляды. Мир меняется и изменяет всё и всех. Только духовные ценности, как бы их ни отрицали, как бы ни отказывались, ни втаптывали в грязь, остаются вечно и расцветают на грязи, как роза на навозе.

– И при чем тут моя Роза и навоз?

– Да притом, что любите вы друг друга, и это видно. Любовь – духовная ценность, которая будет существовать вечно, пока существует человек.

– Ладно, Хаймович, хватит курить, пойдем спать, – и я взял деда за плечи, собираясь вернуться в дом. Ну не могу я серьезно разговаривать о любви. Думать могу, а вслух говорить – что с голой жопой ходить: и поддувает, и перед людьми неудобно. Именно поэтому включаю дурака. Но тут вдруг где-то далеко загрохотал пулемет. Насчет пулемета я сразу сообразил – у автомата рожок давно бы кончился.

– Сработал, однако, – загадочно сказал Хаймович.

– ?

– Я что, по-твоему, могу только сказки рассказывать? Внес я изменения в программу, теперь он срабатывает на объект размером полкуба.

– Чего?

– Ну чуть больше кошки.

– Они думают, что мы еще там?

– А то! – поднял Хаймович указательный палец. Я обнял деда за плечи – наш человек!

* * *

Снился мне сон, странный и жуткий. Облезлая, какая-то склизкая рожа смотрит на меня через окно. Нехорошо так смотрит. Не то чтобы злобно, а как-то неодобрительно, словно делаю я что-то нехорошее. Словно пайку от братвы прячу. Глаза белесые, как бельмами заросшие, и зрачки размытые, нечетко очерченные. Знаю, что есть они, а рассмотреть не удается. А лицо течет. Сначала я подумал, что это вода так с неба обильно поливает, что лицо как стеклом покрыто. Пригляделся – ан нет, кожа вся на голове играет и меняется, будто яйцо разбитое растекается. Рожа сама водой исходит. Волосенки на голове жидкие и длинные, до плеч, водой прилизанные. Такая на меня брезгливость напала, словно слизняка руками схватил. А тут он вдруг зашипит, как змея, и я проснулся.

В ногах Хаймовича Душман выгнулся дугой и шипел, уставившись в окно. За окном мелькнул размытый силуэт и пропал. Светало. Хаймович открыл очи.

– Ты чего, Душманушка? Увидел кого?

– Я, кажется, знаю, кого он увидел… Мне он тоже во сне примерещился.

– Тссс! Ребенка разбудите, – прошептала Роза. Ребенок тут же отозвался недовольным кряхтеньем.

– Баю-баюшки-баю, ты усни, а я спою… – завела канитель Луиза.

– Какие там баюшки? Парень по нужде хочет, – фыркнул Мишка.

– Ах, какие мы умные! Сначала своих заведи, а потом советуй!

– Ну так что тебе примерещилось, Максим? – спросил Хаймович.

– Вот и заведу! – ответил Мишка.

– Ты чего на Мишу кричишь? На своего мужика покрикивай! – влезла Лена.

Видя, что день начался, как обычно в нашей дружной семейке, я Хаймовичу ничего не ответил и вышел во двор.

Следы под окном все-таки были. Такие же нечеткие и размытые, как сам слизняк. Словно ноги он по грязи переставлял, а потом волочил. Такое бывает, когда в ногу ранен. Но не в обе же? Четких границ следы хоть и не имели, но определенные ассоциации все же вызывали. Широкие, будто доски к ногам привязали. Пальцев и пятки вовсе не видать. Следы вели в конец огорода. Мне уже не надо было идти по ним до конца. Я и так знал, куда они приведут. С замиранием сердца я все-таки пошел. Следы обрывались у самой воды, как я и предполагал. Опираясь руками о штакетник, я всматривался в отпечатанное на глинистой земле. Отпечаток совковой лопаты, вот что это мне напоминало.

– Так-так… – донеслось из-за спины. – Был-таки гость. И как он выглядел, Максим?

– Паршиво он выглядел.

– А поподробнее?

– Скользкий весь, лысый, водой исходил. Сопливый, как слизняк.

– Понятно…

– А мне нет. Ты вот скажи, Хаймович, если в реке ничто жить не может, как он там живет?

– Значит, я ошибался.

– Хм, ты вроде никогда не ошибался, сколько тебя помню.

– Если б я никогда не ошибался, – вздохнул Хаймович, – то смотрел бы на мир двумя глазами, а не одним.

– И как ты его потерял? Глаз?

– Я не люблю об этом вспоминать… – ответил Хаймович и поправил повязку на глазу.

– Так что с лысым?

– Не знаю, – пожал Хаймович плечами. – Может, он питомец той лаборатории, помню, были там с рыбьими хвостами.

– Не, тот не такой был, – покачал я головой. – Я тоже про тех в колбах вспомнил. Но то, что не ноги у него, ты верно подметил. Сроду таких следов не видел. И есть еще одна странность – не чуял я его. Сдается мне, что и вчера они за нами присматривали, только вот засечь я их не мог.

– Максим, меня всегда интересовал вопрос, как ты видишь живое? Какие мы? Да и все остальные.

– По-разному, но люди, они как теплый шарик со своим фоном. Ну там, мысли, чувства. Общий эмоциональный фон. Зверей по инстинктам от людей отличаю. Они прямые и бесхитростные. Почти бесхитростные.

– А трупы?

– А при чем тут трупы? Кусок мяса.

– Да ладно, это я просто так спросил, – смутился Хаймович, теребя мочку уха, пряча какую-то затаенную мысль.

– Надо собираться в путь, пойду, потороплю наших.

– Стронуть с теплого места их будет трудно. Печка, дом, крыша над головой.

– Угу.

Когда я прошел пол-огорода, дед, все еще подпиравший забор, крикнул мне вслед:

– Про утопленника не забудь им рассказать!

* * *

Ночь наполнилась шорохом крыльев. Руслан, бежавший бодрой трусцой, внезапно остановился и остановил Лиса.

– Летят! Воск доставай! И ищи ветки покрепче!

Лис вынул из кармана комок воска и, разделив его пальцами на две половинки, скатал две горошины и заткнул ими уши. Руслан подобрал две ветки покрепче, обломал и протянул одну Лису. Уши свои он тоже запечатал. Но тошнотворный, вводящий в стопор писк все же приглушенно доносился