– Много ты знаешь…

– А что?

– Есть у старейшины книжица одна, там много чего тайного да непонятного написано.

– Расскажи.

– Думаешь, он мне ее давал читать? Сам случайно увидел да пробежал мельком. Слов много, и русские вроде, а смысла не имеют.

– Так не бывает.

– Я тоже думал, пока не прочитал.

Дождь, внезапно начавшийся, постепенно стихал, словно туча вытекала вся, без остатка. Светлее в лесу не становилось. Сумерки почти мгновенно перешли в ночную тьму.

– Так про что книжица?

– Да я не понял, но была там такая фраза, что человек может быть кем угодно, любой тварью, жившей на земле, хоть и сгинула уже та тварь во мгле веков, но человек ее помнит.

– Ха! Брехня какая! Я вот совсем не помню!

– Там не про тебя сказано.

– А про кого?

– А я знаю? Может, про отца-прародителя, он до сих пор где-то скитается. Говорю, непонятная книга. Вот если б ее почитать вдумчиво. Но старейшина не дозволит.

– Рус, темно уже, может, здесь заночуем? Вон кедр выберем да ветки потолще.

– Я тебе курица? На ветках спать? И где ты в чащобе такой кедр найдешь, добрые кедры на полянах растут!

– А я тебе сова в темноте бегать?

– Не дрейфь, Лис, тут недалеко осталось, добежим. Вот и капать перестало. Пошли!

И друзья, оторвавшись от ствола дерева, растворились во тьме.

* * *

Шустрый сидел на берегу и кидал камешки в реку. Камешек с шипением входил в воду, и над местом его падения поднималась тонкая струйка дыма. Круги нехотя разбегались по воде и гасли. Хаймович уставился на реку, подняв козырек кепки. Рот он уже закрыл, но легче нам от этого не стало. Моста не было. Не совсем, конечно, начало его осталось, и первая опора, стоявшая на берегу, еще существовала, а дальше как ножом обрезало, вплоть до противоположного берега. Ни опор, торчащих из реки, ни обломков моста в воде. Чистая ровная гладь, переливающаяся всеми цветами. Одно слово, Мазутка.

– Чего делать-то будем? – хмуро спросил Федор.

– Жилье надо искать, где на ночлег остановимся, – кивнул я в сторону облезлых высоток.

Построенные перед самой войной высотки пустовали. Ни мебели, ни жильцов. Цены на квартиры там были заоблачные, вот и не заселил никто. Хаймович говорил, что жить в доме с видом на реку было престижно. Но сдается мне, что на нее не то что смотреть, дышать рядом – и то вредно для здоровья. Даже мост она сглодала без остатка. На том берегу еще виднелись сухие искореженные деревца ив, за рядами которых поднималась мощная густая поросль вековых деревьев. С этой стороны берег был уложен бетонными плитами, и травинке негде было прижиться. В пустых хатах ночевать не хотелось, голый пол – постель неважная. Мы с Розой уже успели привыкнуть к холодному скрипучему дивану. Хаймович тем временем поднял кепку и почесал макушку.

– Ночевать мы тут не будем. Пойдем вдоль берега. За чертой города должны были остаться дачные домики. Там и мостик когда-то был, навесной, правда. Сомневаюсь, что уцелел, но километрах в пяти от него можно попытаться вброд перейти.

– Перейдем, если ты, дед, меня на плечах понесешь, – с недоверием хмыкнул Сережка, – я в эту отраву не полезу!

– Дерзок ты не по годам, отрок, – осерчал Хаймович. Мишка отвесил Шустрому подзатыльник, и тот недовольно обернулся.

– Чего стоим? Двинулись! – скомандовал Косой.

И мы двинулись гуськом вдоль берега. Я, Федор и Хаймович впереди, женщины посередине, замыкающими шли Мишка с Шустрым. Мы глазели во все стороны. В этих местах я не был давненько. Вроде ничего существенно не изменилось, но кое-какие перемены я заметил. Густо поросла травой брусчатка; некогда ровная, она где просела, а где вспучилась, подталкиваемая снизу корнем еще не выросшего дерева. Прибавилось дыр в жестяном заборе, огораживающем высотные дома. Да грязи на дороге тоже прибавилось. Словно само время засыпало город землей, взявшейся неведомо откуда.

Но вот кончились высотки. Потом пятиэтажки. Кончился город, начался пригород с домишками, кое-где вросшими в землю. Грязные кривые улочки запетляли по пьяной слободке. Видать, спьяну строили, да и жили грязно. Горы мусора и шлака, заросшие бурьяном и крапивой.

Огороды, целиком захваченные лопухами. Мы сбились в кучку – места эти издавна облюбовали дикие собаки. Обветшалые дома смотрели на нас мутным взором замызганных окон. Мне почудилось, что смотрит на нас кто-то. Недобро смотрит, но не нападает. Я ощупывал внутренним взором окрестности, но ничего угрожающего не находил. Ну была кое-какая мелочь за обветшалыми заборами и сараюшками. Торки ползали неподалеку своей странной семьей. Собака со щенятами приютилась под соседним домом, вырыв нору под завалинкой. Кошки обживали чердаки, охотясь на приютившихся там голубей. Но ничего опасного и непосредственно нам угрожающего я не ощущал.

Заголосил, заканючил Максимка-младший, и мы остановились на минутку. Тут минуткой не обойтись, определил я, обделался пацан. Выбрали двор слева. Зашли. Калитка не открылась, а отвалилась. Двери скрипнули, и заброшенный дом дохнул пылью и теплом. Вот ведь чудно как получается, не живет никто, а иной дом встречает теплом и уютом. Другой такой же стоит холодный, словно и не жили в нем люди никогда. Хотя тряпья и вещей хватает и в том и в этом.

Мальчишку перепеленали, и Луиза присела на краешек кровати покормить. Мы с Мишкой вышли назад во двор. Он жевал сорванную у дома травинку.

– Моя, похоже, тоже того… – проронил Мишка.

– Это которая-то твоя?

– Ленка, тоже в положении.

– А с Мартой ты все, что ли?

– Зачем все, – замялся Миша, – она вроде тоже.

– А, так ты теперь отец-молодец?

– Ага, – радостно кивнул он. – Только боюсь, они друг другу волосья скоро драть начнут.

– С чего бы это?

– Ну, чей ребенок лучше.

– Детей еще родить надо, а он переживает про волосья, – сказал я, хотя видел, что не переживает Мишка нисколечко – похвастаться ему надо было, только и всего, гордость его распирала. Ну пусть порадуется, нашей семьи прибыло.

Небо начало сеять мелкие капли дождя, я встал под навес. Промокнуть всегда успею.

С того конца огорода, где за забором протекала Мазутка, прибежал Сережка.

– Толстый, Ангел, вы на речку-то гляньте, что делается!

– Чего раскричался? – выглянул из-за двери Косой. – Малой засыпать начал.

– Идите быстрее, посмотрите, что делается! – крикнул Шустрый и умчался к реке.

Мы нехотя двинулись к забору. На крик вслед за нами вышел Хаймович. Протопав меж лопухов по едва заметной тропинке, посмотрели на реку. Мазутка, она и в слободке Мазутка. Ничего примечательного. Те же грязные разводы и пустые