Я не смогла выдержать взгляда этих черных глаз, в которых почему-то сквозила тоска. И так все было ясно. Этот брак — решение короля Эдуарда. Я не знала о прошлом барона, но он был уже зрелым состоявшимся мужчиной, по его словам, двадцати восьми лет. Может, чуть младше, а может — и чуть старше, ведь не было ни единой возможности проверить его происхождение. К такому возрасту большинство мужчин уже находят себе женщину по душе, даже среди наемников это не редкость, когда, получая увечье или собирая достаточно денег, они возвращаются в родные края и оседают в понравившемся городе или селе, чтобы взять себе жену и начать жить простой жизнью. Так почему же у Виктора не могло быть таких планов?

Вся его сдержанность, что касалось женщин, могла основываться на том, что его уже кто-то ждет. Может, у него и вовсе уже есть дети, которых ему в силу нового статуса пришлось покинуть. А что же касается первой брачной ночи… Я отчетливо помнила запах вина, исходивший от Виктора. Возможно, он, как и любой мужчина, просто дал тогда слабину. Единожды поддался искушению, следуя зову затуманенного винными парами разума. А после — одумался. И эта мысль отлично соотносилась со странностью барона — не пить ничего алкогольного до захода солнца, может, поэтому он и предпочитает чай из трав, дабы всегда держать себя в руках и не терять в крепости своей воли.

— Я не считаю, что обсуждать этот вопрос будет уместно, — ответила я, выпрямляя спину и собираясь приступить к еде, раз уж барон себе накладывать не планирует.

— А я считаю, что очень даже уместно, — внезапно ответил мой муж, продолжая сверлить меня взглядом.

— Все что мне следует знать о ваших предпочтениях, я узнала сразу же после свадьбы, — говоря эти слова, я до боли в пальцах сжимала вилку и нож, будто бы они могли меня спасти. Но выносить более этого давления я не могла. Обида на Виктора Гросса, на мужчину, который так грубо мною пренебрег и был так жесток ко мне, всецело зависящей от его милости женщине, сейчас рвалась наружу, сметая все на своем пути. — Я точно знаю, что не соответствую им, вы четко дали это понять, и продолжаете это мне напоминать каждую ночь, отворачиваясь ко мне спиной.

Я буквально почувствовала, как кровь отхлынула от моего лица, даже голова немного закружилась. Ноги налились свинцовой тяжестью, а пустой желудок сделал кульбит. Все мое существо сейчас кричало о том, что мне следует бежать, ведь я ткнула медведя палкой в самую его морду. И сейчас поплачусь за это.

Может, Виктор и не поднимет на меня руку, побоев я с его стороны уже не ждала. Но он был более жесток, чем любой из мужчин, которых я встречала ранее. Этот черноглазый подлец сумел прокрасться в мою душу, и сейчас терзал не мое бренное тело, с коим моя связь уже была не столь и сильна, а именно самое меня, то, что осталось от Эрен Фиано спустя девять жизней. Терзал изощренно, почти ласково, а от этого — еще более мучительно, ведь подобной душевной боли я как раз всегда и старалась избегать. Боли несбывшихся надежд и постигших меня разочарований.

Виктор же молчал, смотрел, словно изучая, а губы барона чуть двигались, будто бы он подбирал слова, вот-вот собирался начать говорить, но одергивал себя. Точно так же, как он поступил и с кувшином вина. В итоге он все же отвел глаза и я почувствовала, как давление, оказываемое на меня одним взглядом барона, исчезло. Я смогла сделать глубокий вдох, не боясь более рухнуть без чувств от накатившего головокружения.

— В брачную ночь… Не знаю, какие испытания выпали на вашу долю, Эрен, но я точно вижу, что они легли тяжкой ношей. Это была не просто отстранённость. Я бы сказал, что это был паралич души, — медленно проговорил Виктор, глядя куда-то в сторону, но не просто на стену наших покоев. Он будто бы что-то вспоминал.

Слова мужа поразили меня. Я считала себя старой, слишком старой для этого мира, оттого слишком проницательной, ведь я встречала бесчисленное множество людей. Но как может он, не проживший и единожды, даже если он и не был крестьянином, а являлся иностранцем или бастардом влиятельной семьи — ведь тогда откуда у него такое образование? — как может этот мужчина так глубоко рассуждать о моих болях? Так явно видеть то, что я пыталась сокрыть за десятками лет служения Храму?

Что может ведать этот мужчина о моих тяготах? Он говорит так, будто бы способен осознать беспомощность простой женщины, будто бы способен постичь чувство бесконечной несправедливости этого мира. Однако же сколь лицемерно это было со стороны Виктора Гросса! Как огромный сильный воин, снискавший славу героя рейда, как этот мужчина, никогда не знавший горечи поражений и всегда идущий вперёд с гордо поднятой головой, как он может понять боль беспомощности?

Он вновь посмотрел на меня, будто бы знал меня, будто бы понимал меня. Взгляд, темный, как сама ночь, и бездонный, как самый глубокий колодец, этот взгляд пронзал меня, раздевал, оставлял совершенно беззащитной. Да, он посмотрел так, будто бы на самом деле знал, какие испытания выпали на мою долю. И от этого становилось еще горше, еще обиднее, ведь это просто не могло быть правдою.

— И глядя на этот паралич, — продолжил Виктор, не дождавшись от меня и слова, — как вы замерли и отвернулись от меня… Пусть я воин и получил титул за убийство десятков людей, но насилие подобного рода не по мне. Особенно над вами, Эрен.

Я с затаенным дыханием слушала эти слова, которые словно тяжкий груз, сейчас вырывались из груди Виктора Гросса и падали на стол между нами. Слова совершенно невозможные и непостижимые, слова крамольные, слова, противоречащие самой сути как господствующей в Халдоне веры, так и самого уклада жизни. Но особенно больно и одновременно удивительно было слышать заботу в этих речах. Заботу о вещи, которую выдали этому мужчине, о призе, который он получил вместе с титулом и векселем. Я была бракованным товаром — внебрачная дочь без защиты семьи и влияния, но даже это не останавливало Виктора, не вызывало в нем пренебрежения и отторжения, хотя я всегда помнила о том, что являюсь для него обузой, цепью, которой король Эдуард