нужно уйти, хочу поговорить с братом, пока он не лег спать. Попрошу его, чтобы передал бабушке мою просьбу кое-что прихватить с собой, когда она будет возвращаться с гор. А теперь – храни вас Аллах. Спокойной ночи. – Он прикрыл лицо руками, поцеловал свои ладони и прижал их к сердцу. – Спите спокойно. – И ушел.

Я распахнула ставни и уселась на маленький молитвенный коврик понаблюдать за луной, плывущей над крышами медины. Не знаю, сколько времени просидела так. Прокричал свой призыв муэдзин, звезды переменили положение, а я все размышляла о себе и Майкле, о том, какие странные штучки выделывает с нами судьба и как она заставила его проследовать за мной в экзотические страны, чтобы забрать подарок, который символизировал разрыв наших отношений. Через некоторое время мне пришло в голову, что я не могу вспомнить его лицо. Я отчетливо видела его глаза, рот, форму черепа, но никак не могла свести все это вместе, не могла увидеть все лицо сразу, даже любое его выражение. Да кто он такой, что за человек, этот мужчина, с которым я так долго имела связь?

Чем больше я пыталась думать о Майкле, тем дальше ускользал его образ, и через некоторое время я начала думать, что это само по себе означает нечто важное, существенное, что все последние семь лет я провела, погрузившись в собственные фантазии, исполняя роль смиренной и послушной женщины, подыгрывая человеку, который приходил и уходил, когда это его устраивало.

И с этими мыслями, продолжавшими вертеться в голове, я отправилась спать. Это было странное ощущение – лежать в узкой односпальной кровати, в первый раз с тех пор, как я вышла из подросткового возраста, странное, но успокаивающее и убаюкивающее, пусть мне и было тесновато. Я вертелась и перекладывалась, сон то и дело перебивали видения, навеянные нашими прогулками в тот день по Рабату и Сале; мне снились улицы, полные фигур с закрытыми лицами, они преследовали меня по лабиринтам переулков, в которых я заблудилась, то и дело попадая в тупики и стучась в запертые двери, которые никто не собирался открывать.

В самый глухой час ночи я вдруг проснулась в полном убеждении, что кто-то сумел проследить меня до самого дома Идриса, что враги уже забрались в дом и вошли в комнату, где я сплю. Я резко села на постели. По груди стекал холодный пот, пульс дико частил. Да нет же, конечно, здесь никого нет. Я легла в постель с сильно бьющимся сердцем и попробовала заставить себя успокоиться и расслабиться, но, как я ни старалась, сон не возвращался.

В конце концов я встала, прошлепала через всю комнату и зажгла свечу. Небо, просвечивавшее сквозь щели ставней, было совершенно черным; до зари было еще далеко. Я решила немного почитать записки Кэтрин – может быть, это поможет снова уснуть. Поставила подсвечник на прикроватную тумбочку, так чтобы свет падал на книгу, подтащила к кровати сумку и сунула руку внутрь. Нащупала бумажник, паспорт, мобильный телефон, расческу, косметичку, салфетки, жевательную резинку. Во втором отделении я наткнулась на мою собственную вышивку, записную книжку и ручку.

«Гордости рукодельницы» не было.

Я похолодела с головы до ног. Первая мысль была о том, что мой сон вовсе не был сном. Но это было полное безумие. Я вылезла из постели и расправила одеяло – на тот случай, если меня подвела память и я просто забыла, что оставила книгу на постели перед тем, как заснула. Конечно, ее там не оказалось. Не было ее ни на полу, ни на стуле, ни в книжном шкафу. Принимая во внимание скудную обстановку, искать больше было просто негде. И мне оставалось только заключить, что некто – неужели Майкл? – и в самом деле забрался ко мне в комнату и выкрал книгу, пока я спала.

Я накинула джеллабу поверх майки и спортивных штанов, в которых спала, и пробралась вниз по темному и притихшему дому. Ярость провела меня вниз по двум лестничным пролетам, но, когда я дошла до третьего, она вдруг уступила место сомнениям. Когда я добралась до первого этажа, у меня чуть сердце не выпрыгнуло из груди. В отделанном плиткой коридоре отблески света отбрасывали на стены тревожные тени и заставляли вспомнить – вне зависимости от желания и воли – о джиннах, про которых я читала в сказках «Тысячи и одной ночи», о духах, состоящих из светящегося пламени, несущих беды и разрушения, сбивающих с пути истинного всех неосторожных и глупых. Я сделала глубокий вдох, отринула суеверные страхи и пошла на источник света.

Он просачивался из-за приоткрытой двери в гостиную, где горела одна-единственная свеча, отбрасывая золотистый отблеск на голову человека, склонившегося над книгой. Моей книгой, книгой Кэтрин.

Идрис резко обернулся, едва я переступила порог, – неестественно быстро, прямо как проснувшийся кот. Мы оба заговорили разом:

– Что вы тут…

– Извините…

Мы замолчали и уставились друг на друга, оба в состоянии полного смятения и словно заново вглядываясь друг в друга.

– Идите-ка сюда, – через некоторое время сказал Идрис. – Садитесь и послушайте. «…Ани паставили миня на памост и сняли с меня адежду, чтоб паказать всем маи рыжие воласы и белую кожу. Ани все время кричали и расхваливали маи синие глаза и гаварили, что я нивинная и чистая, и многие мущины таргавались за миня, как будто я призавая карова, а патом миня продали и увили. Эта был последний раз, кагда я видила маму и тетку, эта была очинь жистоко, так расставаться, но хужи всиго было пращаться с маей доброй Мэтти, и мы оби ужасна плакали, когда миня увазили…»

Глава 24

Кэтрин

Ее одели в темную хламиду, завернули всю, с головы до ног, посадили на мула и повезли с рынка по улицам Старого Сале. Никто на нее не смотрел, все равно виднелись одни только ее глаза; девушку везли сквозь толпу народа – никому не известную невольницу на шатающемся с голодухи муле, которого вел в поводу молчаливый мужчина. У этого молчуна было тяжелое, злобное выражение лица и лысая или бритая голова, которая блестела от пота в неярких лучах послеполуденного солнца. Руки у него были почти черные от загара, концы длинной и грязной белой рубахи были протянуты между ног и обмотаны вокруг пояса. Когда она спросила, кто ее купил и куда ее везут, он даже головы не повернул. Если бы ей не натирали ноги и зад торчащие кости мула, Кэт вполне могла бы подумать, что уже превратилась в