потому тянул дело и даже писал о том в Москву. Сулейман умер, но сын его Селим не бросил отцовского дела и велел хану Девлет-Гирею готовиться к походу, велел также выступить и кафинскому паше (теперь Феодосия в Крыму; Кафа-город тогда принадлежал туркам). Всех войск у них было около 100 000 человек, и идти они должны были Доном, при устьях которого стоит город Азов, тогда турецкий. На Дону турки не встретили никакого препятствия: царь знал сам, как труден поход в этих местах, и потому почти не думал обороняться. Турки, когда дошли до того места, где Дон подходит близко к Волге, затеяли копать канал, чтобы им перевести суда из одной реки в другую; но дело было трудное, и потому бросили его, только даром потративши время, и пошли сухопутьем в Волгу. На походе к Астрахани, когда паша, боясь идти на город, задумал зимовье, турки взбунтовались, к ним пристали и татары: хану поход этот был противен. К тому же паша узнал, что идет сильная рать русская на помощь городу; тогда он решился идти назад. Хан повел его безводною степью. Много турок погибло по пути, и только одна треть возвратилась домой. Паше было бы плохо, если бы он не догадался послать подарки султанским любимцам; у турок и теперь еще за деньги можно от всего откупиться. Больше турки не беспокоили России, потому что начали войну с венецианцами: торговый город Венеция в Италии тогда был богат и силен; у него были большие владения в соседстве с турками и много кораблей.

Подвести турок и не дать им завладеть бывшим татарским царством было приятно хану крымскому; но так же приятно было ему грабить и жечь Россию, и потому в 1571 г. он вышел в поход, распуская слух, что идет на Астрахань, а сам шел к Москве. Царь стал было в Серпухове защищать берега Оки, но скоро уехал к себе в слободу, а оттуда в Ярославль; воеводы не успели сберечь переправы, и хан шел уже в столице. Тогда воеводы спешили перегнать его и заслонить город. Татары рассудили, что сжечь предместье лучше, чем приступать к стенам или биться. От предместья пожар перекинуло в Кремль: церкви расседались от пожара; люди, которые были в церквах или каменных погребах, задыхались: так задохся в своем погребе раненый князь Бельский; в кремлевских палатах толстые железные связи перегорели и изломались от жара. Хан не пошел в это пламя, а остановился в селе Коломенском. Потом, возвращаясь назад, послал грамоту, в которой требовал отдачи Астрахани и Казани. Царь, чтобы выиграть время, обещался вступить в переговоры об Астрахани.

Не надеялся хан на обещание царское и летом 1572 г. собрал 120 000 войска и опять пошел к Москве. У Оки ждал его воевода князь Воротынский. Хан отобрал 20 000 войска, и послал их к Москве, а остальным велел перестреливаться с русскими; русские отстреливались до вечера, а к ночи сам хан переправился через Оку. Воротынский узнал это и погнался за ним. Он догнал его на берегу реки Лопасны, в 50 верстах от Москвы. Было несколько сшибок; много татар убито. Увидел хан, что не пробраться ему к Москве, и бежал ночью. Более он уже не тревожил России при Иване Васильевиче.

Царь этим временем все оставлял опричнину, и много зла она наделала России: много людей подпало через нее царскому гневу, подпал и митрополит Филипп.

Из рода бояр Колычевых, Филипп, рано возлюбил постническую жизнь и 30 лет от роду в 1537 г. постригся в строгом монастыре Соловецком. Своим постничеством, умом и строгою жизнью он заставил братью полюбить себя; его выбрали в игумены. Стал он тогда наблюдать, чтобы монахи жили честно; завел во всем порядок; устроил богатые вотчины монастырские и порядком, который завел, увеличил с них доход; поправил монастырские строение, завел разные ремесла. Тогда был обычай, чтобы игумены монастырей приезжали к царю в Москву и царь давал им подаяние. Филипп также ездил в Москву; узнали его бояре, узнал и царь, и все полюбили святого инока. Умер митрополит Макарий. Афанасий, выбранный на его место, отпросился на покой. Царь хотел сделать митрополитом Германа, владыку казанского. Герман стал поучать царя, как ему жить; не понравилось это царю, а любимцы нашептали ему, что Герман хочет быть вторым Сильвестром. Тогда царь вспомнил о Филиппе и вызвал его.

Митрополит Филипп обличает Ивана Грозного. Художник Я. П. Турлыгин

Филипп приехал и объявил, что только тогда примет паству, когда царь уничтожит опричнину. Прогневался царь. «Я не искал великого сана, – сказал Филипп, – да позволит мне царь удалиться». Стали духовные уговаривать Филиппа. Он послушался, обещался «не вступаться в опричнину и домашний царский обиход» и поставлен в митрополиты.

Вскоре донесли царю, что самые важные бояре и князь Владимир Андреевич затевают пристать к Польше. Царь задумал испытать своих бояр и велел тайно передать им письмо, как будто от польского короля. Бояре отвечали на это письмо бранью; но не поверил царь: показалось ему, будто они догадались, откуда пришли письма, и начал он опять казнить. Бояре просили митрополита заступиться; но святой отец вспомнил свой обет и хоть с горем, но промолчал. Все-таки опричники не могли ему простить, что он хотел уничтожить опричнину, и не переставали клеветать на него.

Раз, 28 июля 1568 г., Филипп служил в Новодевичьем монастыре, где были царь и бояре. Митрополит шел крестным ходом по стене и собирался читать Евангелие: оглянувшись назад, видит он одного опричника в тафье (шапочка, какую носят татары, бреющие голову). «Державный царь! – сказал митрополит. – Должен ли благочестивый следовать магометанской вере?» – «Как! – сказал царь. – Посмотри на служителя своего: он точно из лика сатанинского». А опричник успел уже спрятать тафью. Государь, которому уже прежде наговорили на Филиппа, подумал, что он все выдумал, и начал его укорять. Затем ушел и нарядил суд. На суде стали говорить против Филиппа не только опричники, но и многие духовные, даже соловецкий игумен Паисий, назначенный на его место. «Что посеешь, то и пожнешь», – сказал Филипп Паисию, а царю сказал он: «Умру так же честно, как жил, и готов лучше умереть, чем оставаться митрополитом и терпеть всякие беззаконие».

Прошло несколько недель. Филиппа не трогали. Раз, 8 ноября, служил он в Успенском соборе; в церковь пришел один из царских любимцев, Алексей Басманов, с бумагою в руке; за ним толпа опричников; митрополита схватили, совлекли с него ризы святительские, одели в платье простого монаха и вывезли в