в соборы. С Польшею заключено было перемирие на шесть месяцев. Завязались переговоры. Поляки воспользовались этим временем и собрались с силами: в начале 1564 г. Радзивилл разбил у Орши князя Шуйского. Русские побежали; поляки разграбили область Дерптскую. Около того же времени царь узнал другую горькую новость: один из лучших его воевод, князь Андрей Курбский, друг Адашева, которого царь щадил за его храбрость, вдруг ушел в Польшу и получил разные милости от короля: король был рад такому знатному изменнику. Скоро Курбский затеял дерзкую переписку с царем: писал ему укоры; царь отвечал на его письма тоже укорами и тем больше опалялся против бояр. Если Курбский (думал царь) бежал от одного гневного слова, которое сказал царь два года тому назад, когда его разбили поляки, то чего же ждать от других? И стал думать царь, как бы сделать, чтобы избавиться от измены: он никому больше не верил. Думал он долго и наконец придумал.

Осада Полоцка. Рисунок современника событий

3 декабря 1564 г. приказал царь уложить в сани все свое золото, серебро, посуду, одежду, кресты и образа, велел боярам и духовенству прийти в Успенский собор, где митрополит служил обедню. После обедни царь простился со всеми, сел в сани с царевичами и царицею (тогда он был женат во второй раз на горской княжне Марии Темрюковне), велел ехать за собою некоторым своим любимцам и отряду конницы. В Москве не знали, куда он уехал, только через месяц проведали, что он живет в Александровской слободе (город Александров, Владимирской губернии); узнали потому, что от царя приехал гонец и привез две грамоты митрополиту и горожанам. К митрополиту царь писал о том, как много мятежей и неправд видел он прежде от бояр. «И теперь они таковы же, – писал царь, – воеводы не хотят служить отечеству и выдают его врагам; когда же я по правде разгневаюсь на них, то митрополит и духовенство начинают просить за виноватых и тем досаждают царю и огорчают его. Не хочу больше сносить этого; оставляю царство и поселюсь, где Бог укажет». К горожанам писал царь, что к ним он милостив и на народ не гневается. Грамоты были прочитаны вслух. Народ взволновался. Приступили к митрополиту, стали просить его, чтобы он умилостивил царя; говорили, что сами готовы растерзать царских изменников. Духовенство и бояре поехали в слободу. Иван Васильевич допустил их к себе и после долгих просьб сказал, что для митрополита и архиереев принимает опять державу.

2 февраля царь опять приехал в Москву, собрал все чины, духовные и светские, и объявил им свою волю: он опять принимает державу, но только с тем, чтоб не мешали ему наказывать изменников и ослушников воли царской, казнить их, отбирать имение и делать, что ему угодно. Не верил он прежним своим слугам и потому набрал 1000 человек, с которых взял присягу, что они готовы жертвовать царю всем и жизнью, и друзьями, и родными. Этих людей он назвал опричниками; а на содержание себя и опричнины назначил около 30 городов с их уездами. В Москве отделил себе несколько улиц и даже велел заложить новый дворец между Арбатом и Никитскою. Все остальное государство поручил в управление боярам, которых назвал земскими. Все важные дела эти бояре должны были докладывать царю.

Грозный в Александровской слободе. Художник К.В. Лебедев

Устроив опричнину, царь казнил тех из бояр, которым верил меньше других. Тяжелы стали опричники земле: они делали, что хотели; царь не верил, когда ему жаловались на опричников, а опричникам всегда верил. Они тешились над всяким, и никто слова против них не мог сказать. В Москве царь жил мало, а больше в слободе, где дворец был как крепость. Часто нападало на него раздумье, и он долго и много молился Богу; а потом опять или подбивали его, или сам пугался чего-нибудь и грозным приезжал в Москву.

Тем временем с Польшею начались переговоры: поляки отдавали Полоцк, хотели только Ливонии. Ливония нужна им, потому что здесь было много крепостей и отличные гавани для судов. Царь не хотел отдать Ливонии: недаром так много лет думал о ней; за нее он готов был отдать без выкупа всех пленных, готов был заплатить выкуп за русских пленных. Поляки спорили. Тогда царь задумал собрать выборных со всей Русской земли и спросить их: отдать ли Ливонию Польше? Выборные съехались 2 июля 1566 г. и в один голос сказали, что отступить от Риги и других городов нельзя: тогда поляки всегда будут грозить Новгороду и Пскову: «Пусть будет мир или война, как угодно государю, задумает воевать, мы благословляем такую мысль», – сказали духовные. «Мы холопы государевы, и если к его делу годны, то готовы головы класть», – сказали служилые люди. «Мы люди не служилые, – говорили купцы, – службы не знаем, ведает дела Бог да государь; за животы же свои не стоим, готовы и головы сложить, только чтобы была государева рука везде высока и победительна».

Затем стали готовиться в войне: строить крепости, собирать войска. Сам царь вышел из Москвы (в 1667 г.), да вернулся с дороги: он услыхал, что в Ливонии язва. Все дело кончилось тем, что русские жгли и пустошили земли ливонские; поляки – русские; настоящей войны не было. А скоро (1570 г.) заключено было перемирие на три года: паны представили царю, что по смерти Сигизмунда выберут в короли его самого или одного из царевичей. В Польше короли выбирались: умирал король, сходилось все дворянство (шляхта) и выбирали короля, на которого все соглашались. Пока были несогласные, короля не считали королем, оттого нередко дело доходило до драки: те, которых было больше, заставляли остальных силою признать своего короля. До сих пор выбирали из одного рода Ягайлова; но у Сигизмунда детей не было, и с ним род королевский кончился.

Тем временем нашелся еще новый враг – турки. Турецкому султану Сулейману (который завоевал много земель и при котором турки были так сильны, как никогда, ни прежде, ни после) обидно было видеть, что христианский царь завладел мусульманскими царствами, Казанью и Астраханью. Султан считал себя главою всех мусульман (т. е. верующих в Магомета, что у нас называется басурман) и хотел, чтобы и эти царства покорялись ему, как покорился ему царь крымский. Оттого он и затеял послать на Астрахань крымского царя и свои войска. Крымский царь принялся за это дело неохотно: он хотел бы покорить самому себе все татарские царства, а не туркам, и