крыльце своего дома. Он смотрел на знакомые очертания леса. Тур не был триумфом. Это была разведка. Теперь он знал: Панем — это не монолит. Это огромное, перенапряжённое здание, где каждый кирпич мечтает выпасть из кладки.

«Сноу прав», — подумал Пит, сжимая кулаки. — «Бумажные сердечки не помогут. Но когда плотина рухнет, я буду тем, кто направит поток».

***

Ночью Китнисс пришла к нему. Она не могла спать, её до сих пор в снах преследовали сцены, где миротворцы уводили прочь старика из 11-го.

— Пит, что нам делать? — шептала она, прижимаясь к нему. — Сноу убьет нас. Он убьет наши семьи. Пит обнял её, чувствуя её дрожь.

— Он не убьет нас, Китнисс. Потому что мы ему нужны живыми. Пока мы — символы, он может пытаться нас контролировать.

— А если он поймет, что мы больше не символы его власти? Пит посмотрел в окно на далекие огни Капитолия.

— Тогда он поймет, что такое настоящий страх. Спи, Китнисс. Слишком рано об этом думать.

Он знал, что Квартальная Бойня уже близко. Он чувствовал её приближение, как запах озона перед грозой. Нужно быть готовым ко всему.

Глава 3

Телевизор включился сам — именно так Капитолий предпочитал объявлять важные новости, не давая гражданам даже иллюзии выбора. Пит сидел в гостиной своего дома в Деревне Победителей с чашкой остывшего чая, когда экран внезапно ожил, залив комнату холодным голубым светом. Его отец дремал в кресле у камина, мать разбирала счета на кухне, а братья уже разошлись по своим делам. Обычный вечер, который вот-вот должен был перестать быть обычным.

На экране возник герб Панема — золотой на тёмно-синем фоне, окружённый венком из колосьев. Торжественная музыка, от которой по спине пробегали мурашки не от восхищения, а от предчувствия чего-то неизбежного и неприятного. Отец проснулся, выпрямился в кресле. Мать появилась в дверном проёме, вытирая руки о фартук. Они знали этот ритуал — когда Капитолий считает нужным обратиться напрямую, это никогда не означает ничего хорошего для дистриктов.

Диктор — женщина с волосами цвета лаванды и улыбкой, достойной рекламы зубной пасты — объявила о предстоящем важном послании президента Сноу. Камера переключилась на его кабинет, знакомый по бесчисленным трансляциям: тёмное дерево, кожаные переплёты книг на полках, белые розы в хрустальной вазе. Сноу сидел за столом, сложив руки перед собой, воплощение спокойствия и власти. Его костюм был безупречно белым, а в петлице, как всегда, красовалась та самая роза, чей аромат Пит до сих пор иногда улавливал в кошмарах.

— Граждане Панема, — начал Сноу голосом, который мог бы принадлежать любящему деду, если бы не холод в глазах, — семьдесят пять лет назад наша великая нация пережила тёмные времена восстания. Тринадцать дистриктов подняли руку на тот порядок, который обеспечивал им процветание и мир. Восстание было подавлено, и в память о той трагедии были учреждены Голодные игры — напоминание о цене неповиновения и символ единства под мудрым руководством Капитолия.

Пит допил холодный чай, не отрывая взгляда от экрана. Каждое слово Сноу было выверено с точностью часового механизма, каждая пауза рассчитана на эффект. Это был не просто политический спич — это была прелюдия к чему-то значительному.

— Каждые двадцать пять лет, — продолжал президент, — мы проводим Квартальную бойню — особые Голодные игры с уникальными правилами, призванными подчеркнуть важность уроков прошлого. В первую Квартальную бойню трибутов выбирали сами жители дистриктов голосованием. Во вторую количество трибутов было удвоено. И сегодня я с гордостью объявляю правило Третьей Квартальной бойни, Семьдесят пятых Голодных игр.

Сноу сделал паузу — театральную, рассчитанную на то, чтобы каждый зритель в Панеме замер в ожидании. Пит почувствовал, как напряглась спина, как пальцы сами собой сжались вокруг пустой чашки.

— В этом году, — голос Сноу стал чуть тише, но от этого не менее властным, — трибуты будут выбраны из числа существующих победителей каждого дистрикта.

Чашка выскользнула из рук отца Пита и разбилась о каменный пол, но он даже не заметил звона осколков. Где-то на периферии сознания Пит услышал вскрик матери, глухое проклятие отца, но весь мир сузился до слов, которые Сноу продолжал произносить с невозмутимым спокойствием, объясняя процедуру отбора, дату церемонии, важность этого исторического момента. Но Пит уже не слушал детали. Суть была проста: он снова отправится на арену. И... нет, подумал он с ледяной ясностью, Китнисс. Только не она.

Трансляция закончилась так же внезапно, как началась. Экран погас, вернув комнате её привычный вечерний полумрак, но атмосфера изменилась безвозвратно. Мать рухнула на стул, закрыв лицо руками. Отец стоял, глядя в пустоту, словно пытаясь осмыслить услышанное. А Пит поднялся, на автомате бросил несколько общих фраз чтобы успокоить родителей, и направился к выходу.

— Куда ты? — голос отца был хриплым, почти умоляющим.

— К Хэймитчу, — ответил Пит, не оборачиваясь. — Нам нужно... обсудить ситуацию.

Он не успел дойти даже до двери, когда она распахнулась с такой силой, что ударилась о стену. Китнисс ворвалась внутрь словно ураган — волосы растрепаны, глаза широко распахнуты, дыхание прерывистое. Она была без куртки, несмотря на вечернюю прохладу, и, судя по босым ногам, выбежала из дома, едва услышав объявление.

— Пит! — её голос дрожал на грани истерики. — Ты слышал? Ты видел? Они... они не могут! Это невозможно! Мы уже прошли через это! Мы победили!

Она бросилась к нему, и Пит инстинктивно поймал её, обхватив руками, пока Китнисс сотрясалась от рыданий, которые она, казалось, сдерживала до последнего момента. Её пальцы вцепились в его рубашку с отчаянной силой, словно он был единственной твёрдой точкой в мире, который только что перевернулся с ног на голову.

— Тише, — пробормотал Пит, гладя её по спине успокаивающими движениями, хотя сам чувствовал, как холод растекается по венам. — Тише, Китнисс. Всё будет хорошо.

— Как?! — она оторвалась от него, и в её глазах горело что-то дикое, загнанное. — Как может быть хорошо?! Один из нас... или оба... Прим только начала приходить в себя, мама только перестала просыпаться по ночам от кошмаров, а теперь...

Голос сорвался, и она снова прижалась к нему, плача так, как не плакала даже после возвращения с первой арены. Мать Пита тихо вышла из комнаты, уводя с собой отца, давая им пространство для этого горя, которое было слишком личным, чтобы делить его с