больше нет страха, ни воли, ни даже боли — только пустота. Я отпускаю его, отталкиваю тело, позволяя ему повалиться на речную гальку. Всё. Кончено. Он больше не король, не человек — просто безмолвная оболочка, без имфириона, без сути. Только я не чувствую облегчения. Вместо этого настигает слабость — будто каждый мускул стал ватным, ноги подгибаются. Жар внутри резко обрывается, на смену ему приходит пронизывающий холод. Меня начинает трясти. Сначала мелко, только пальцы, потом всё тело. Под ногами качается земля, дыхание рвётся хрипом, не хватает воздуха.

Шаги — совсем рядом, сзади. Не могу даже обернуться, всё размыто. Надо уйти, надо исчезнуть, пока не увидели. Собираю остатки сил, отталкиваюсь от камня, еле-еле двигаюсь. Ноги не слушаются, каждый шаг — как через ледяную воду. Всё внутри стягивается в жгут, пальцы цепляются за корни, но я упрямо ползу дальше, прочь от берега, от тела, от этого приказа, который теперь навсегда впечатался в мои глаза.

Морозит так сильно, что зубы стучат. Лицо немеет, в ушах шумит, в груди всё сжимается до боли. Сознание уходит. Нет… только не сейчас, нет… Держись, Селина. Только не дай себе упасть — ещё немного, ещё шаг, только бы не потерять себя здесь, на этом пустом берегу.

Настоящее

— Я сделала всё, как приказал Эзар, — говорю, глядя на костер, не решаясь смотреть Каину в лицо.

Он сидит чуть поодаль, у самого огня. Сейчас на нём только плащ, который почти сливается с тенью деревьев, капюшон откинут назад, волосы спутались, на щеках сажа от дыма. Он не двигается, только смотрит на огонь — глаза усталые, под ними тени. Костер потрескивает, угли едва заметно светятся в темноте, от пламени расходится слабое тепло, но всё равно холодно.

— И тебя не волнует, что всё это… — он делает короткую паузу, будто пытается подобрать слово, но в голосе слышенся надлом, — что то, что ты сделала, открыло Териону дорогу к войне с Веларроном? Ты не могла не понимать: безмолвный король — это приглашение для врага. Ты дала Майрисе всё, что ей было нужно. А я стал для своих людей узурпатором, не имеющим права взойти на престол. Ты ведь не могла не понимать, что это не останется без последствий.

— Я знала, что последствия будут. Но не знала — какими. Я не могла просчитать всего. Эзар не посвящал меня в свои игры. Для меня это было не больше чем приказ: устранить короля, убрать его волю. Я понимала, что меня используют, но когда ты живешь с девяти лет только приказами — разница между своей волей и чужой начинает стираться. Я не жалею о том, что сделала, если ты об этом. И если бы умела — пожалела бы только о том, что позволила им сделать меня шахматной фигурой для своей войны.

Каин хрустит веткой, бросает её в костёр — пламя поднимается чуть выше, отбрасывает на его лицо тень. Он поднимает взгляд на меня, смотрит на меня пристально.

— Ты знала, — повторяет он с нажимом, и я чувствую, как каждое слово будто кладет новый слой холода между нами, — но всё равно сделала. Значит, всё — долг, долг, долг, и никакой возможности остановиться, даже если понимаешь, что идешь не туда?

Он делает короткую паузу, опускает голову, руки сжимает в кулаки.

— Ты называешь это долгом. Но твой долг не оправдание для того, что ты сделала. Долг, приказ, — как будто это даёт право уничтожить чужую жизнь, судьбу, государство? Как будто ты говоришь: «Я просто делала, что велели», — и на этом все? Нет, Селина. Это не оправдание. Не для того, что случилось с моим отцом. Не для того, что случилось со мной.

Каин откидывается на кору поваленного дерева, резко выдыхает и у водит взгляд на языки пламени.

— За то, что ты сделала… — голос его срывается, становится чуть тише, — за то, что ты сейчас сказала, я должен убить тебя прямо сейчас. Здесь, у этого костра, на этой дороге, без лишних слов и объяснений. За моего отца. За мой народ. За всё, что ты забрала. И сейчас — единственная причина, по которой ты ещё жива, Селина, только потому, что я обязан довести тебя до Веларрона. Ты поедешь со мной. Ты выйдешь перед Советом, расскажешь им всё, что рассказала мне. Они должны услышать всю правду. Кто отдал приказ, как ты его исполнила. Всё — до последнего слова. Не потому что я хочу этого для себя. Не потому что я хочу усадить себя на этот чёртов трон или вернуть себе честь. Майриса выиграет, если ты промолчишь. Она получит всё — государство, моих людей. Твой Верховный сожрёт Луциор, продаст всех эридов, и никто кроме меня даже не узнает, за что умер мой отец. А я, Селина, я не собираюсь стоять и смотреть, как всё, что осталось от королевства, уходит к ним в руки. Я не позволю им выиграть из-за твоего молчания.

Каин замолкает, будто удерживает себя, чтобы не сорваться на крик. В глазах у него не ярость — почти усталое отчаяние.

— Расскажешь это им — и, возможно… — он задерживает дыхание, хриплый вдох срывается, — возможно, останешься жива.

Я молчу — просто смотрю, как тени костра скользят по его лицу, а внутри всё медленно замерзает. Всё снова про долг, про ответственность, про то, что я кому-то что-то должна. Каждый раз — кому-то, только не себе. В голове гудит: когда? Когда можно просто исчезнуть в тени, вернуться в Луциор, сесть у края скалы и смотреть, как дрейфуют льдины в озере, слышать только хруст льда под ногами. Хочется выбираться на охоту, как раньше, уходить в ночь — никому ничего не объясняя. А теперь… теперь всё, что мне предлагают — снова долг, снова чужие законы, снова боль за чью-то справедливость. А Каин смотрит, не мигает, ждёт от меня правильного решения, как будто его «надо» должно перекрыть всё, что я уже пережила.

— Если для тебя хоть что-то значила та ночь, — говорит он вдруг, голос глухой, тяжёлый, — если во всем, что между нами было, осталась хоть секунда, хоть крупица того, что люди называют душой, ты пойдешь со мной. И если ты пойдешь и расскажешь Совету всё, как есть, расскажешь им правду о моём отце, назовешь имена и объяснишь, почему ты это