я не воин, не сын короля, а новый правитель. Не наследник. Король. Вот только внутри пусто, будто всю плоть выжгли до костей, а на трон поведут не человека, а его отражение.

Кольцо Наэль ещё на пальце. Холодный камень впивается в кожу, вспоминаю, как она его мне надела: быстро, без сантиментов, как ставят печать на договоре. Союз, которого больше нет. Все, что она строила: корабль, обещания, разговоры до рассвета, даже споры о границе — рухнуло за одну ночь. Наэль всегда была быстрой, резкой, не боялась ударить первой. Но я не думал, что её удар придётся держать на себе. И этот камень… Я кручу кольцо, прислоняю к губам, чувствую привкус железа. Не мне носить напоминание о том, кто готов был пронзить спину ради чужого трона.

Снимаю кольцо. Кладу его на подоконник. Больше не будет ни Наэль, ни Элмора, ни союза, где каждый шаг договоренность, за которой спрятан кинжал. Пусть Веларрон смотрит на меня — я один. Все, что осталось, держу сам.

Зеркало рядом с дверью. В отражении — черный силуэт, чёрная рубашка у горла, драконий узор по вороту камзола. Лицо ещё моложе, чем я себя чувствую, глаза тёмные, в них нет света. Щетина по щекам, губы слишком плотно сжаты. На лбу полосы усталости, и ни одной капли радости, ни даже облегчения. Только выученная прямая спина и внешнее равнодушие, как у статуи.

Внизу слышны голоса. Гремит чекан, собирают совет, жрец с короной, стража — все идёт своим чередом. Мне бы думать о народе, о присяге, о том, сколько семей ждут, что новый король принесет им спокойствие, вернет земли, но внутри невыносимо тихо. Гудит пустота, тянет к себе. Все то, ради чего я шел к этой короне, кажется, как сон другого человека.

Селина.

Среди всех женщин, что были в моей жизни — сколько их было? Пять? Десять? Никогда не считал. Лица стирались, имена — только для приличия. Легко давалось и забывать, и вычеркивать. Даже с Наэль все было правильно: союз, долг, власть, простые формулы, не больше. Постель, как переговоры: никто не ждёт нежности, все хотят взять своё.

Только однажды — однажды кто-то смог пройти глубже, за все эти стены, которые я годами возводил. Ирония? Та, у кого внутри нет ни сердца, ни любви, ни жалости, стала тем, чьё отсутствие теперь жжет под ребрами сильнее любой боли. Селина. Холодная эрида, у которой на месте сердца — лёд. Она, которая никогда не скажет мне ни слова утешения, никогда не простит, не станет ждать, когда я вернусь.

Я могу повторять себе сколько угодно, что именно она виновата в болезни моего отца. Что все, что рушится вокруг, началось с её прикосновения. Что она враг, проклятье, оружие в чужих руках. Мог бы, но не верю. Не сейчас. Не после той ночи, когда в её взгляде впервые мелькнуло что-то неосторожное, почти уязвимое, когда я снял кольцо и впервые впустил кого-то ближе, чем следовало. Все, что было с другими — пустое, телесное, забываемое. С ней совсем не так.

Все тело помнит её прикосновение. Губы — её дыхание. Мне не раз говорили, что я холоден, что мне проще держаться на расстоянии, чем отдать власть над собой. Она — ещё холоднее, но при этом мне невыносимо жарко, когда думаю о ней, когда вспоминаю, как её взгляд прожигал насквозь. В ней нет ни одной привычной ласки, зато есть то, что поднимает весь огонь изнутри — так, что хочется либо уничтожить, либо держать рядом любой ценой.

Глупо, да? Я мог бы приказать забыть её, мог бы сделать вид, что все кончено, но не могу. Не могу, черт. Сколько бы раз себе ни повторял: она враг, она причина беды. Ничего не помогает. В груди все сжимается и не отпускает. Даже сейчас, когда я должен думать о троне, о законах, о том, что скажу народу, все это кажется второстепенным, фоном, пустым театром, пока где-то там, в глубине, все ещё горит одно её имя.

Смешно, как все меняется за один месяц. Я помню, что сказал ей тогда, в охотничьем доме. Помню каждое слово, как будто вбил их себе в кость.

Я наклонился к ней, когда она сидела в цепях, — холодная, упрямая, с этим её взглядом, от которого у любого другого пошли бы мурашки. Тогда я бросил ей, что после её смерти никто не станет плакать о ней, что никто не произнесет её имени. Никто не вспомнит её взгляд. Все, что она есть, растворится, будто её никогда и не было. Я говорил это, чтобы добить, чтобы сломать её, вырвать хоть что-то человеческое из этой ледяной стены, за которой она пряталась. Я хотел, чтобы она почувствовала боль — настоящую, простую, неотвратимую. Хотел сделать так, чтобы она наконец дрогнула, чтобы показала хоть тень слабости. Думал: если сломаю этот панцирь, смогу управлять ею, заставлю быть понятной, привычной, такой, как все.

А теперь…

Теперь мои же слова вгрызаются в меня так, что хочется выть от злости на самого себя. Потому что все наоборот: никто не запомнит, но я ведь уже запомнил. Никто не будет произносить её имя, но оно крутится у меня на языке, стоит только закрыть глаза. Никто не вспомнит её взгляд — только я, только я, проклятие, каждый раз, когда ночь слишком тихая и тени двигаются по стене так же, как она смотрела сквозь меня.

Мои слова обернулись против меня. Проклятые слова. Я теперь тот, кто будет помнить её, даже если больше никто не вспомнит. Я буду произносить её имя, когда останусь один, буду вспоминать лицо, эту тонкую линию губ и аметистовые глаза. А если её смерть будет на моей совести? Это уже не просто вина, это плата за то, что не смог быть холоднее её, не смог оттолкнуть, когда было проще всего. Если она умрет — я останусь тем, кто принёс ей эту смерть, и никому больше не расскажу, как смотрелась она в последнем свете.

* * *

Зал огромен, свет падает так резко, что каждая деталь кажется вырезанной из камня. Люди — сплошное море, все в платьях, мантиях, с гербами и лентами. Вижу только пятна цвета, шелк, золото, черные рукава, чьи-то плечи. Лица расплываются, ни одного по-настоящему знакомого.

Меня окружают не союзники и не враги, а свидетели. Каждый сейчас записывает в памяти: как будет держаться новый король, дрогнут