капюшоном. Явно не простой охранник, слишком дорогая одежда, не из тех, что купят для стражи. Может, сын? Или кто-то из близких. Лицо не запомнила — мелькнул профиль, резкие скулы, взгляд цепкий.

Приказ был: осушить Родена. Никого другого. Но этот второй может помешать. Я держу руку на рукояти ножа, но знаю: если пойдут вместе — ничего не получится. Дорога уходит прямо, примерно через сто шагов пересекает реку, там обычно спускаются с лошадей, дают им попить, сами омывают лицо. Все путники останавливаются у воды — старый обычай.

Заметно выжидаю момент, жду, когда они сойдут с тропы к воде. Придумываю, как их разделить. Если спугнуть одну из лошадей, заставить её рвануть в лес, охранник бросится за ней — иначе потеряют скакуна. Только Роден останется на берегу — не уйдет, пока лошадь не вернётся. Он старый, не станет бегать за ней. Значит, время будет ровно столько, сколько понадобится.

Делаю короткий круг, обхожу тропу так, чтобы оказаться чуть дальше, ближе к склону реки. Замираю в тени, прижимаясь плечом к коре. Надо дождаться, не спугнуть раньше времени. Лошади замедляют шаг на повороте, обе тяжело фыркают, одна встряхивает головой. Второй всадник окидывает взглядом тропу, задерживается рядом с Роденом — стоит прямо, рука плавно скользит к рукояти меча. Осторожен, не дурак.

— Мы только что были у родника, — говорит второй всадник, голос у него спокойный, но внимательный. — Можно не спешиваться, до Веларрона меньше дня пути.

Нет. Мне нельзя упустить этот момент. Если Роден не спустятся к воде — всё зря. Я прижимаюсь лопатками к стволу, дышу медленно, чтобы не сорваться с места раньше времени. Нужно, чтобы этот проклятый король оказался на берегу, один, вне поля зрения. Всё остальное — неважно. Чувствую, как в теле начинает просыпаться раздражение. Почему именно сейчас охранник решил проявить благоразумие? Им всегда некстати приходит это чувство. Вот бы увести его отсюда, стронуть с места. Я даже готова раздразнить этих лошадей — пусть одна понесется в лес, пусть будет хоть какой-то повод отвлечь.

Но Роден вдруг опускает поводья, встряхивает плечами. По тому, как он морщится, видно — ему нужно остановиться. Тяжело спрыгивает с лошади, медленно, будто каждая кость отзывается болью.

— Я спущусь к воде, — выдыхает он, уже не обращая внимания на второго. — Ждать меня не нужно. Воды выпью и обратно.

Вижу, как охранник — не двигается с места. Лошадь его беспокойно рвёт повод, но он только крепче держит упряжь.

Роден уходит к обрыву, шаги тяжёлые, пальцы вжаты в ремень. До воды — шагов пятьдесят. Ему кажется, что здесь безопасно: птицы щебечут, редкие капли с листьев падают вниз. Я следую за ним тенью, почти не дыша. Внутри пульсирует только одна мысль: сейчас, только сейчас, когда он один. Больше момента не будет.

* * *

Выдыхаю медленно, чтобы не сорваться на бег. Двигаюсь почти не касаясь земли, выжидаю, пока он наклоняется к воде, опираясь руками о камни. Рядом трава примята — недавно кто-то поил здесь лошадей. Сейчас все пусто, только вороны хлопают крыльями над водой, воздух глухой, сырой.

Он не слышит меня — старик, слишком уставший, чтобы бояться. Я подбираюсь ближе, чувствую, как под кожей ползёт холод, каждая мышца стягивается, будто тело само противится приказу. Но пути назад нет. Я должна это сделать.

В пару движений оказываюсь у него за спиной. С силой хватаю за ворот и откидываю назад, он теряет равновесие и падает на спину. Тут же не теряя времени, прижимаю коленом его грудь к земле, чтобы не смог вырваться. Вижу его лицо — удивлён, глаза широко открыты, дыхание тяжёлое, он пытается что-то сказать, но я тут же накрываю ладонью его рот, другой рукой цепляюсь за шею, сжимаю крепко. Но он вдруг рвётся вбок, ладонью нащупывает камень у себя под рукой и со всей силы бьёт меня по виску. В глазах темнеет, боль вспыхивает резко, почти режет пополам. Я не отпускаю хватку, только на мгновение теряю контроль.

Убираю ладонь с его рта и прижимаю руку с камнем к земле, второй рукой заставляю смотреть мне прямо в глаза. Он снова пытается вывернуться, но я не отпускаю.

— Ты… — с трудом выдавливает он, голос хриплый и злой, — не на того напала эрида.

— Не дёргайся, — шепчу, держу голову так, чтобы видеть его глаза.

Лицо короля напрягается, щёки пылают, глаза расширяются, выхватывают мою тень на фоне неба. И наконец я ловлю его взгляд, прижимаюсь ближе, впитываю испуг, растерянность, последние остатки воли. Его тело наконец расслабляется, он больше не может сопротивляться.

В этот момент всё вокруг замирает. Слышу только собственное дыхание и глухой стук его сердца под ладонью. Внутри включается тот самый механизм, которому учили с детства — впитывать, но не до конца, вовремя останавливать себя, чтобы не осушить. Только сейчас это неважно. Нет приказа сдерживаться. Нет опасности, что меня осудят и если не доведу до конца, придётся начинать заново.

Я поглощаю его имфирион. Жар нарастает быстро. Сперва это просто тепло — терпимое, даже нужное, но с каждой секундой оно превращается в кипящий поток, который прожигает грудь изнутри. Кажется, будто кровь начинает свистеть под кожей. Чувствую, как что-то прорывается наружу — будто этот жар не помещается внутри меня. Горло сжимает спазм, дыхание перехватывает.

В какой-то миг становится слишком больно — будто бы этот имфирион не предназначен для одного тела. Кровь подступает к глазам, вырывается наружу — тёплая капля падает ему на лицо, потом ещё и ещё, будто я рыдаю, хотя знаю: это не слёзы, это просто тело не выдерживает, сосуды рвутся. Ощущаю вкус собственной крови во рту. Челюсти сводит, но я все ещё держу его, не могу отпустить.

Сколько ещё? Мысли путаются, дыхание становится рваным. Если я сейчас отпущу — все было зря. Но если не выдержу ещё минуту, то останусь лежать рядом, как он. Если охранник вернётся… если увидит меня вот так, всё кончено. Но я все равно не отпускаю. Давлюсь этим жаром, не позволяю себе ослабить хватку. Кровь уже течет из носа, стекает по губам, капает ему на лоб и глаза. Слышу, как где-то наверху ломается ветка — кажется, шаги, но не могу повернуть голову, тело будто не моё. Всё сужается до одного — дожить до конца, не потерять контроль в последнюю секунду.

Наконец зрачки Родена теряют фокус. В них