апостол Павел, его хоронили и иудеи, поэтому воскрешение было для них ударом. Иудейские первосвященники и старейшины решили убить не только Иисуса, но и Лазаря, потому что был он живой свидетель Божественной силы Иисуса Христа. Поэтому уже вскоре, после распятия на Голгофе Учителя, Лазарь покинул Израиль, поселившись на греческом острове Кипр. Там он в сане епископа и пребывал тридцать лет. И в городке, который ныне именуется Ларнака, после кончины был погребён внутри небольшого христианского храма. На его саркофаге было написано: «Лазарь, бывший мёртвым четыре дня, друг Христа». Сегодня на этом месте большой храм с колокольней… И вот мне, грешнику, было суждено побывать не только на Кипре, но и в этом храме, где до сих пор сохраняется часть мощей святого Лазаря. Только голова. Все остальные мощи были переправлены в Константинополь. А во время разграбления города крестоносцами мощи Лазаря были утрачены. И вот мне посчастливилось приложиться в этом святом храме к голове друга Христа… И обо всём этом знает человечество, а я личным присутствием для тебя подтверждаю: там друг Христа. Как же этому не верить?! Если был Лазарь, был и Христос, как же не верить, что душа человека бессмертна, что человек на земле пребывает временно?! Есть иной мир, к переходу в который человек и готовится – в этом и заключается цель земной жизни.

Я мог бы тебе и ещё рассказать о святом Лазаре, но ты утомишься слушать. Но если надумаешь, скажи – я продолжу…

Мария не ответила – она думала. И показалось Градову, что перед ней раскрылся новый, непознанный мир, который лишь предстояло познать и освоить.

* * *

– А ты знаешь, Мария, не всё человеку можно, что ему хочется, – на этот раз начал Лев Дмитриевич разговор.

Мария и ладонями по столу пришлёпнула:

– Если не можно, то и не хотелось бы! Нет, доктор Градов, всё можно, что хочется.

– Нет, Мария, не так… А если тебе захочется всем по головам кулаком бить, как это ты поднесла родному отцу, тогда как?

– О, мой отец как птичка: улетел и не прилетел. Вот ему и клеймо: чем ворота запирают. По старой голове.

– Да, но ведь ты не знаешь, почему он улетел и не прилетел. А если ему было так приказано…

– Значит, он баба, если ему приказывают, – и засмеялась вызывающе.

– А если ему было невыносимо тяжело и он вынужден был улететь?.. Тем более, посторонние люди: ты их вовсе не знаешь, а по головам будешь бить.

– А тогда как же быть? Хочу – и молочу.

– Это потому, опять же, что без Бога. А Иисус Христос сказал: как хочешь, чтобы к тебе относились, так относись и сам к другим. Или люби ближнего своего, как самого себя… Если так, то человек будет нравственный. А иначе – безнравственный. А безнравственность не имеет права даже на земную жизнь. Поэтому надо понимать, что нравственно, а что безнравственно.

– И это так обо всём и думать?

– Конечно, прежде чем что-то сделать, необходимо подумать – нравственно это или нет?..

– Только и будешь думать.

– Но даже это лучше, чем вовсе не думать.

– Доктор Градов, а ты мне что-то мозги затуманил. А если я задумаюсь – и умру.

– А ты думай о вечной жизни – и не умрёшь.

Мария нахмурила брови.

В это время и пришла Виктория Викторовна. Она поздоровалась и тотчас с порога спросила:

– Маша, а ты что такая хмурая?

– Да вот он, доктор Градов, не велит мне замуж. Говорит – безнравственно.

– Наверно, он прав, – осторожно согласилась мать.

– Угу, – гукнула дочь. – А ты сколько раз замуж выходила – и всё нравственно…

Собирая портфель, чтобы, наконец, идти домой, Лев Дмитриевич из-под очков осторожно наблюдал за своими пациентками и нервно усмехался.

«Вот и лечите друг друга», – думал он, от усталости вздрагивая.

4

– Ну и что, так и закончилась вся эта история ничем? – навестив Олега Васильевича, поинтересовался я.

Старик медленно покачал головой:

– Нет, такие истории ничем не заканчиваются. Да и не бывает в жизни пустых жизненных решений… Одно, кажется, даже определилось: Мария вот уже несколько месяцев работает у Виктории Викторовны младшим редактором – принести, отнести, подшить. И старик Градов заверяет, что это уже нечто! Большего, говорит, пока трудно было и ожидать…

А тут как-то во время Петрова поста зашел я в Обыденный. Боже мой, смотрю, а мать с дочерью стоят в сторонке от очереди на исповедь к отцу Александру. Глазам не верю: такие они сосредоточенно-покорные… И Виктория Викторовна заметно изменилась – моложавость её как будто завяла от морозца. И в то же время, как две сестры, а не мать с дочерью…

Так что история продолжается.

2006 г.

По грехам нашим

Часть первая

Малая зона

Дорога дальняя – казенный дом…

Из песни

От Пантелеева

И только теперь и для меня приоткрылась тайна нашего общественного бытия… Господи, дрожь охватывает, как подумаю, что все мы рядком на нарах – все рядом: Легин, Ростов, Меклис, Родя, Лось – и где-то между ними и я, невнятный и невзрачный Пантюша. Меня, наверно, потому и влекло к ним, что была в нас пожизненная несовместимость: они и я.

Они умели повелевать, а я готов был подчиняться; они восхищали меня – умные и вольные даже в неволе. Правда, и я был молод, а физически, пожалуй, крепче любого из них, но не той пробы, не той масти. Уже и тогда изработанный до черной кости, я жил замкнуто и тихо. Мне надо было выжить ради идеи, которую я тайно вынашивал. И идея-то такая стеснительная, подпольная, и вся-то она в том, что должен я иметь детную семью – в этом и вся идея, ради нее я и хоронился, прятал голову под бушлат… И ведь сегодня я счастлив – идея-то моя воплотилась: у меня жена, сын и три дочки. Ради них я и умалялся и молчал, и так это последовательно и взатяг, что на всю жизнь и отрешился – мне ведь необходимо было выжить, мне обязательно надо было выжить, иначе зачем и быть – не ради же себя. И я выжил.

1957 год. Время было непонятное не только для нас, подневольных, но и для них, для опричников, тоже. Можно было не выйти на работу и не оказаться в ШИЗО – штрафной изолятор. Ждали сорокалетия революции,