выходом задерживалась, и теперь уже было ясно, что и к 75‑летию тиража не будет. А ведь аукнулся год. И если бы не дети с внуками, если бы не Градов, то не раз Олег Васильевич мог бы погрузиться в глухое уныние. Угнетало старческое осознание того, что готовые рукописи так недвижно и стареют в столе. И если он когда-то согласился, что и такое явление промыслительно, то после неожиданного успеха последнего издания и застрявшей на выходе очередной книги, его томило мучительное желание увидеть неопубликованные издания. Ведь если издано, то уже вроде и отдал людям то, над чем долгие годы для того и работал. Ни славы старику не надо, ни денег – одно желание: не хоронить заживо свой труд. Оставаясь в недуге и уединении, последнее время только об этом невольно и думал писатель Романов.

Но приезжали дети с внуками, приезжал Градов – и напряжение рассеивалось. И особенно в те дни, когда Лев Дмитриевич хотя бы по крупице раскрывал последующую историю Виктории Викторовны и её дочери.

Как медик, Градов постоянно пребывал в разумном хладнокровии, всегда оставаясь рациональным. Он отсекал любой процесс – его интересовал итог, результат. Так он без эмоций и говорил:

– Мать хронически больная. Она по моей епархии… Причина, возможно, «передозировка эмоций». И я решил, что успех лечения будет зависеть от того, смогу ли я их вместе уложить в стационар, в одну палату, чтобы каждая из них считала, что она-то здорова, но наблюдает за больной, помогает ей – мать дочери, дочь матери.

После курса уколов Викторию Викторовну можно было выгонять на работу. Она и не догадывалась, что за уколы ей впрыскивают, полагая, что это витаминные – ради дочери.

Я ежедневно посещал их в палате. Мы мирно беседовали, слушали музыку, иногда перекусывали и пили чай. Но обе они не понимали, что я с ними делаю; не догадывались, что, ко всему, они лечат друг друга.

Мне жаль было дочь. Она ведь жертва – одного лица или двух, но жертва родителей, взрослых… Через месяц она осталась в палате одна – и вот это для неё могло обернуться… всё тем же. Подселять к ней больную – всё лечение могло оказаться бессмысленным. И мне, старику, пришлось пережить испытание. С утра и до прихода матери я проводил с ней в палате. Нет, не постоянно. И лечил её не только уколами и таблетками, но и словом, принуждая воспринять жизнь, поверить в разумность и правомерность жизни… Она ведь прекрасно понимала, что такое эвтаназия – и считала это верхом медицинской гуманности. Так что я всего лишь пытался вложить в её больную душу и голову то, что не вложили ей родители и родители родителей… Вот и всё.

И Градов замолчал.

3

И не только в силу характера, но и в силу объективных условий Лев Дмитриевич и при желании не смог бы изложить последовательно больничную историю. Ведь ему пришлось наедине с Марией буквально преодолевать внутреннюю невменяемость больной, заставлять её воспринимать жизнь в реальном проявлении. А это не просто уколы, это и нелекарственная психотерапия, когда и приёмы без разработок, и результаты неожиданные. И любой шаг необходимо обдумать, применить так, чтобы больной не только вошёл с тобой в игру, но и захотел бы тебя понять и освободиться от непонимания. Да и как предугадать мышление повреждённого сознания? Да и кто бы мог подумать, что доктор Градов решит привлечь к процессу отца Марии, Юрия Николаевича, который так и перешёл в разряд «стариков» одиноким изобретателем «вечного двигателя». Зачем он вдруг понадобился в настоящем деле? Затем, что он – отец, – ответил бы на вопрос доктор Градов.

Какие он использовал каналы для связи и переговоров с Потехиным, никто не знал и не узнает, но уже вскоре, когда Виктория Викторовна вышла из «добровольного заточения», Лев Дмитриевич спокойно сообщил:

– А к нам в гости сегодня придёт твой папа. Чем нам его угостить? Как ты думаешь?

Маша хмыкнула, перекосила рот и выкатила неестественно глаза:

– А это какой из них папочка? Который от нас с мамочкой сбежал?

Удивлённо и строго глянул Градов на свою подопечную, и ответил, не допуская возражений:

– Я не знаю и не хочу знать, кто от кого сбежал. Придёт твой родной папа, или отец, единственный, от которого ты родилась.

И Мария решила ускользнуть от поставленного вопроса:

– А как вы думаете, Лев Дмитриевич, а дважды родиться можно?

– Можно и трижды родиться, – невозмутимо ответил Градов, – но и при этом родовым отцом останется один человек, папа.

– Я не верю тебе, доктор. У меня родового папы нет.

– В таком случае ответь: почему ты Юрьевна, Мария Юрьевна?

– Потому что так красиво.

– А вот врать и завираться некрасиво. Ты хорошо знаешь, что в Москве живёт такой человек – Юрий Николаевич Потехин, что ты его дочь – Мария Юрьевна Потехина. Ты знаешь это, но стремишься обмануть меня. А ведь мы договаривались не обманывать друг друга.

– Я пошутила… Но ты всё что-то не о том говоришь. Чтобы иметь отца или дочь, надо еще и хотеть иметь. И если я не хочу, то и не имею. Видишь, какая я догадливая и умная.

– Да, ты догадливая и умная. Вот и скажи мне, чем мы твоего папу угостим к чаю?

– Чем ворота запирают! Вот. – Мария воздела палец над головой и неестественно грубо засмеялась.

Неожиданно и Градов подобно же засмеялся, отчего Мария тотчас в недоумении замолкла.

– Так чем же ворота запирают?

– Чем?.. Наверно ключом.

– А я подумал, руками.

– И руками тоже…

– А что же мы поставим к чаю на стол?

– Что в холодильнике, то и поставим…

– Умница. – Градов улыбнулся, и руки на стороны развёл. – А я, признаться, и не догадывался… Тогда посмотрим, что у нас в холодильнике?

* * *

И вот такими непредсказуемыми кругами приходилось вести подопечную лишь для того, чтобы она призналась в том, что у неё есть отец и его необходимо встретить и угостить. А ведь Мария прекрасно понимала это, она была даже здраво рассудительна, однако противоречия опережали любое её здравомыслие.

Ближе к обеду пришёл Юрий Николаевич, холостяцки неухоженный, рано состарившийся бобыль. В руках у него был дешёвый торт и коробка конфет. Он приостановился в дверях, растерянно улыбнулся и с удивлением сказал:

– Маша, как же ты похожа на маму – вылитая!

Дочь перекосила лицо, настороженно приблизилась к отцу и, подняв сжатый кулак, спросила:

– Чем ворота запирают?

Юрий Николаевич наверно растерялся, однако с