– В таком случае одно можно сказать: будем знакомиться.

– Давайте, – разводя руки на стороны, согласился Голубцов.

И они, как говорится, отчитались друг перед другом о себе и о прожитой жизни. Оставалось лишь кое-что уточнить, когда Виктория Викторовна с уловимой небрежностью, манерно изгибая губы, спросила:

– И сколько же тебе лет, Голубчиков?

– М-да, резко и континентально. – И опять же добродушно улыбнулся. – Мне много – тридцать пять полных!

– Вот видишь, Голубчик, а мне сорок три неполных. И дочери моей девятнадцать лет, потому она самостоятельно и живёт… впрочем, хотя и не только поэтому.

– Да-а, – и головой крутнул. – Никогда не поверил бы – и теперь не верю.

– Не тот случай. Надо верить. Разочарован?

– Что ты, Виктория Викторовна! – искренне воскликнул Голубцов. Он и руку её поймал своей рукою, и чутко приложился к ней губами. – Да мне надоели молодые дуры, обтянутые джинсами, так что, будьте милостивы, не изгоняйте и не велите казнить. – И артистически склонил голову.

«Артист, – подумала Виктория Викторовна, – однако милый… Господи, неужели он?»

Глава четвёртая

1

– Поймите меня, Олег Васильевич, всё произошло так поспешно, как обвал, но иначе, наверно, быть и не могло… Мы подали заявления в загс и через месяц зарегистрировались. Более того, муж настойчиво требовал венчания… Говорю:

– Да какое венчание в таком возрасте – засмеют.

А он хохочет:

– Да мы одногодки! Скажи: по тридцать лет – поверят!

Голубцов ошеломил, околдовал меня доброжелательным восторгом. В конце концов, ведь он оказался тем мужчиной, который впервые разбудил и растревожил во мне женщину – и я плакала от страха и счастья. Я поверила – да и теперь верю – что мы нашли друг друга и впереди счастливый остаток жизни… Понятно, в таком состоянии неизбежна и ослеплённость, даже не ослеплённость, а состояние, когда закрываешь глаза, знать не хочешь. Но подступило серьёзное испытание – венчание. Я пыталась отложить, отодвинуть, но муж настаивал – не жестко, не в приказной форме – напоминал и определял сроки.

– Венчание для меня представлялось обрядом не более, чем гражданская регистрация. А ещё я боялась лжи. Я хотела верить, что нас соединила церковь, поэтому ложь моя при венчании прямо и выпрет наружу. Ведь придётся исповедоваться и причащаться до венчания, стало быть, и впредь… Вы поймите меня правильно: я очень в то время боялась лжи, считала, что ложь может нас разлучить… А ведь я за всю жизнь сознательно не причащалась. Исповедовалась, а от причастия уходила. Значит, я не верила в причастие, значит, веры во мне не было, только игра в веру. Поэтому венчание, казалось мне, должно для меня стать или крушением или преображением. И даже тогда, когда мне сшили подвенечное платье, я сомневалась. И единственный вопрос, на который хотела бы я ответить: как верить, чтобы стать или быть верующей? Ответа не было – и я страдала. Только в издательстве, занятая редактурой, верстками, сигналами я забывалась – и отдыхала.

* * *

Сроки проходили, назначались новые, и, естественно, определился тупик – отступать некуда. К венчанию родители подарили Голубцову подержанную, но вполне приличную иномарку. Оставалось одеться – и ехать в Обыденный, где уже ждали не только священник с дьяконом и хором, но и родители и друзья мужа. Со стороны Виктории Викторовны присутствовала только Мария. Дочь была взволнованная, подвижная, чем и обращала на себя внимание.

По части колец, икон, да и всего церковного, позаботился муж. И Виктория Викторовна была признательна ему до умиления – как будто постоянно снимал он с её плеча тяжесть.

Венчание выглядело бы рядовым, если бы не два обстоятельства. Когда муж с женой вышли из машины и Голубцов под руку повёл Викторию в храм, под венец, то все, кто видел их и встречал в храме, невольно восхищались столь складной и видной парой: оба красивые, статные, изящно одетые под венец – они были зрелые и счастливые.

И служба велась с особым торжеством, небольшой хор пел слаженно. И когда им на головы возложили венцы, с иконами в руках они выглядели так картинно, что Мария не выдержала и громко воскликнула:

– Мама! Да ты красавица!

И все с удивлением оглянулись на столь же красивую и зрелую девушку.

Казалось бы, всё скомкано, однако ничуть – сделали вид, что ничего крайнего не произошло. А женщина из-за ящика, оттеснив, вручила Марии букет цветов и в то же время внушительно приказала:

– Ты помолчи. В храме так громко нельзя…

И Мария оробела.

* * *

– Я себя воспринимала старухой под венцом – вот и это надо было пережить. Правда, после нередко смеялись, вспоминая подвенечный курьёз. Но венчание, Олег Васильевич, доложу вам, это не запись в паспорте, в этом есть что-то действительно не от мира сего. Стоишь под венцом, ну стесняешься, ну радуешься, на что-то негодуешь, ворчишь и слушаешь. Но когда обряд свершился – вот тогда только в тебе что-то происходит. Словами не объяснить. А вот сердцем вдруг и почувствовала, что после венчания, хотя бы изредка бывать на службах. Ведь я Самим Богом венчанная – и это навсегда. Нет, даже не в этом дело. Живу я законно и не могу, права не имею, закон этот нарушить или разрушить. И ещё, дела решаются легче… Только вот беда – время не остановить…

Первые годы прошли в опьянении – в лёгкой суете, хотя и в напряженной работе, в заботах, под гнётом Марииных причуд. Началось с того, что она вытребовала моё подвенечное платье и, вырядившись, часами любовалась собой в зеркале. Затем занялась другими приготовлениями. Как позднее выяснилось, она готовилась вторично «замуж». А мужа решила присматривать в церкви – началось путешествие по храмам. Ну, думаю, авось приобщится к церкви – успокоится, занятие будет, а то и уверует. Нет. Даже без намёка. Она искала себе жениха, чтобы надеть подвенечное платье, белые туфли, на голову венок из цветов – и венчаться. Причем вела себя и рассуждала вполне разумно. Говорила, что у неё будут дети, и станет она их в колясочке прогуливать. Иногда только загрустит на недельку. Смотришь, опять побежала. И дома поесть себе приготовит, стирает, гладит, по магазинам ходит – нормальный человек на все сто. А начни её поучать, противоречить ей – всё: дым коромыслом.

А у меня с мужем было всё прекрасно. Правда, я его слишком опекала, ничем не обязывала, не затрудняла – всё сама. Работал он то в одном месте, то в