И хлынули из глаз слёзы – дышать нечем… И не помню, как и молилась, какие слова произносила, да и молилась ли… Опомнилась, сижу на скамейке рядом с этой женщиной.

* * *

О чём говорили, не знаю, но запомнила совет:

– Наш батюшка строгий и очень уж устаёт. Не всякий с ним сговорится. Так уж если что, мой тебе совет: ехай в Обыденский Ильи Пророка храм, от метро «Кропоткинская» рядом, к протоиерею Александру – душевный батюшка, услужливый. Да ехай вечером, к исповеди, подходи крайней, чтобы не поджимали. А то так: ходи в церковь к Господу – и молись. Всё ясно и станет…

Пришла домой, как пьяненькая, как если бы и жизнь кончилась. Выпила чашку водки – и бухнулась лицом в подушку. А утром на службу идти. Но отлежалась, выспалась, утром душ приняла, кремом натёрлась, подпудрилась, подкрасилась, за ушами духами прошлась – глянула в зеркало: ничего, хороша.

Сложно, очень сложно оказалось с церковью. Крещёная – ну и что? И желания никакого идти в храм, но иначе, как сердце размягчить, нельзя же с камнем в груди. И в то же время она не могла представить, как это пойдёт к священнику, к мужчине, и начнет рассказывать про «старика», про «молодого» и что «молодой» убежал к дочери. И никто никогда не венчался, стало быть, по их суду, и не мужья, а так – сожители. И дочь больная – и об этом надо сказать… И металась из угла в угол, и не могла принять решения – к кому идти, и вообще – идти ли? Но в то же время кружила вокруг слов: «Ты ведь к Богу пришла, а не к батюшке». А Бога не видно, Ему можно и мысленно сказать, о чём-то умолчать, открывать по частичке – Он не станет допытываться, Он и без того всё знает. Пойти в церковь, молча попросит Его, а дома Евангелие почитать – от бабушки и осталось… И она делала вывод, что иного выхода нет, потому что нет человека, которому могла бы она излить свою боль и досаду. А если надо что-то кроме этого? И не знаешь – что? Можно у баб спросить – бабы всё знают, бабы поймут, потому что бабы – народ передовой. Мужики – пьяницы да захребетники – их надо опекать… И вот так бесцельно и неопределённо она могла часами перебирать слова и мысли – и перемалывать их. А в итоге – всё оставалось на прежних местах.

И всё-таки Виктория Викторовна побывала в храме Ильи Обыденного. И наблюдала со стороны за полноватым, с небольшой бородкой и родинкой на щеке, священником. Он выглядел болезненным и добродушным, но добродушие ей представлялось только внешним. И она не решалась подойти к нему за советом. И всё-таки впервые не менее часа пробыла на службе, слушая певческий хор. Стояла перед иконами, рассматривала их, повторяя мысленно единственную просьбу: «Иисус Христос, как мне быть, что делать?» – но ни разу даже не перекрестилась.

И ещё дважды побывала в Обыденном, всё так же проводя время службы – рассматривала и слушала. В последний раз ей было уже скучно повторять безответно одно и то же. И единственное, что её успокаивало, так это пение.

Она не заметила, когда к ней подошёл протоиерей Александр. Он легонько подхватил её под локоть и увлёк к свободному клиросу. Виктория Викторовна недоуменно улыбалась, однако покорно подчинялась чужой воле. Он поставил её так, чтобы не было видно ни певчим, ни прихожанам, да и немного их было на вечерней службе. Взял за руки и тихо спросил:

– Что с вами?

– А что – ничего, – вздрогнув, нелепо ответила она.

– Но ведь вы пришли не только послушать певчих… Нельзя человеку замыкаться и молчать: утаённый грех оборачивается злобой и гневом, злоба и гнев – преступлением… Именем Господа нашего Иисуса Христа заклинаю вас: говорите – и вам станет легче.

Отец Александр сел на стул – и видно было, как трудно ему дышать. Потянувшись, придвинул еще стул и указал на него рукой, предлагая сесть… И Виктория Викторовна, как будто отяжелевшая, невольно опустилась на стул – вздохнула и заговорила…

* * *

– И знаете, Олег Васильевич, мне действительно стало легче. Прояснилось главное: должна быть вера во Христа и в личное бессмертие. А ещё необходимо бывать на службах, исповедоваться и причащаться. Да только ни веры, ни навыка церковного у меня не было – и это тяготило. Как будто ложь меня окружала, и сама я – ложь.

Пыталась представить Бога, которому и в которого должна верить, а мне представлялся священник в рясе, с попадьёй и выводком детей. Намеревалась поехать на утреннюю службу, на Литургию, и сознавала, что начинаю то отодвигать время, чтобы затем решить: а уже поздно; то выискиваю сомнения или причины, на которые можно сослаться и не ехать в церковь. На себе и поняла, что вера – это не знание, не наука, не привычка, а убеждённость своего сердца. А этого у меня и теперь нет. Иногда всё-таки бывала в церкви – из тоски: послушать хор, иногда проповедь. Но и после этого в жизни моей ничего не менялось.

…Маша?.. Маша оставалась прежней. Как и следовало ожидать, она выдала пару шизофренических фортелей – и наш поэт, схватившись за голову, бежал без оглядки. Понятно, после этого дочь вновь перешла на моё содержание.

* * *

Это лишь отчёт, как говорится, в двух словах. На деле всё было куда как сложнее и даже драматичнее. С той же Машей: когда и от неё сбежал «муж», уяснив это, она немедля полезла в петлю, и только подоспевшая мать привела её в чувства, отхлестав по щекам и пригрозив сейчас же отправить в Кащенко.

А к самой маме вдруг прилепился издательский старый холостяк. Все знали, что мужик крепко зашибает, вечно стреляет пятёрки, и выглядит старше своих сорока пяти лет, и циник, и хамоватый, а вот бабы к нему так и липли. Чем-то ведь прельщались. И удивительно: как правило, «жених» не залеживался, отчаливал, а бабы на него и не обижались – улыбались, шутили с ним. А он лишь похохатывал: «Что, голубка, или тоскуешь? Так и скажи», – и языком при этом щёлкнет… А тут прилепился и не отчаливал полгода – извелась, квартира водкой провоняла. Еле избавилась. А вспоминала…

На службе пошла на повышение – возглавила редакцию. И всё ничего бы, но затосковала – годы уходят,