просиживали вечера и за коньяком, но возраст приостановил такое довольство. И вот что удивительно, они никогда ни о чём не спорили. Я поначалу удивлялся: а что же их связывает. И однажды всё-таки спросил об этом у Олега Васильевича. Он долго молчал, то ли не решаясь говорить, то ли оформляя краткий ответ.

– Связал нас лагерь. С одной стороны, он мне спас жизнь, с другой – я ему. В лагере Лев Дмитрич был «лепилой», а я доходил от болезни и недоедания на тяжёлой работе – он меня и оставил при себе помощником… А мне за него пришлось однажды применить убойную силу. Вот это нас и связало на всю жизнь.

2

Как и договорились, с машинописью новой книги Олег Васильевич пришёл в последний день января. Выглядел он больным, перетрудился, тем не менее шутил, улыбался, оставаясь галантным стариком.

– А знаете, удивительное дело, я стар, бываю немощен, а душа моя молодая, как и полвека назад – и не стареет! И это, сударынька, первый признак, что она бессмертна.

– Нет, а я чувствую возраст – настроение и напоминает…

Одета Виктория Викторовна была красиво и просто: облегающее темно-синее шерстяное платье, и на плечах крупной вязки свободная кофта вишнёвого цвета без застёжек, но с узеньким кремовым пояском.

– Как вы думаете, Олег Васильевич, за счёт чего книга имела такой успех? Главный упомянул даже о переиздании… Но ведь вы же ни Солженицын, ни Белов.

– Сударушка, я Романов, раб Божий, и никем другим быть не желаю. А успех объяснить просто: читатель насытился шедеврами Плёвиных и Пошляковых, то есть от сексуально-жёлтой прозы уже тошнит. Всё просто.

– Нет, не всё так просто, как представляется. Пока не разобрались, лит-жандармы не добрались до издания – рецензий нет. – Она помолчала, уходя взглядом за окно поверх компьютера. – А могут и понести по кочкам, хотя бы и по национальному вопросу. Так что новую книжку надо собирать аккуратнее, обрубить предыдущий «хвост».

А я подумал: «Для «хвоста» я подложил, а в остальном постараюсь удержаться».

– Впрочем, я буду вашим редактором.

– О, значит, я не случайно приберёг вот это яблочко! – тихо воскликнул Олег Васильевич и манерно извлёк из портфеля крупное яркое яблоко, завернутое в бумажную салфетку. И она улыбнулась с очевидной теплотой.

– Вы добрый человек, ваша жена была счастливой, – тихо заметила Виктория Викторовна. – Значит, начинаем работу.

3

И они работали – на этот раз долго и кропотливо. Правда, и повести во многом были политизированные и жесткие, с указующим перстом. Однако дело продвигалось, и уже в начале весны обозначилось завершение.

– Как-то уже в апреле, когда с повестями работали и корректоры, Виктория Викторовна встретила меня в недомогании: бледная, она морщилась, вероятно, от головной боли, прихватывала пальцами то один висок, то другой – и всё пыталась улыбнуться.

– А не заварить ли нам травки? Ради поста я и сухофруктов захватил – похлебаем горяченького – как вы?

Она согласилась, но с места не поднялась, так что я впервые в чужом кабинете занялся приготовлением чая. Когда же налили в чашки, опять же, пытаясь улыбаться, она спросила:

– А вам не надоело дома за кухарку?

– Когда надоедает, – говорю, – звоню дочке, чтобы она приехала и наготовила мне на неделю вперёд. Труднее во время поста, хотя мне по немощи и возрасту дозволено молочное.

– Знаете, – вздохнув, призналась она, – а я ведь тоже пыталась поститься… А вот сегодня ничего не поела – тошнит. Настроения не было. – Она взяла чашку с заваром, пригубила, вздрогнула и, ставя чашку на стол, сказала с отвращением: – Фу, какая бурда… Знаете, поедем ко мне домой – я хоть перекушу. Попьём хорошего чая – и обговорим всё по рукописи…

Я в нерешительности молчал. Наверно, истолковав моё молчание по-своему, Виктория Викторовна пояснила:

– Мы на издательской машине – здесь рядом, пятнадцать минут от порога до порога. – Она склонила взгляд. – А ещё мне хотелось бы поговорить лично… Не здесь же. Это не очень вас затруднит? Редко встречаются люди, которым можно довериться. – С этими словами она поднялась и прошла к шкафчику для верхнего платья.

Мне ничего не оставалось, как последовать за ней, помочь ей и самому одеться. Прихватили портфели и вышли к подъезду, где в дежурной машине дремал шофер.

4

Квартира в центре, в старом московском доме – две комнаты с большой прихожей, со всеми коммунальными удобствами и услугами. Уже в прихожей с окном можно было понять, что квартира обставлена дорого и со вкусом: два больших зеркала в тяжелых рамах, два шкафа для верхнего платья, настенная вешалка для гостей, диван, компактная библиотека с журнальным столиком и компьютером, под ногами жёлтый паркет с ковром при входе.

Сняли верхнее платье, обулись в домашние туфли и прошли в комнату-кабинет хозяйки.

Меня поразило то, что ни в прихожей, ни в кабинете не было небрежно брошенных вещей: всё аккуратно, всё на месте, и даже ни одной книги на полу или подоконнике – мебель старого образца с резьбой…

Устроились в низких креслицах за низким ломберным столиком.

– Это у вас Николаевская мебель? – спрашиваю из любопытства.

– Нет, – на ходу ответила Виктория Викторовна, – папа у меня был военным, из Германии привёз в пятидесятых годах. Квартира родительская – как музей – они у меня в один год погибли: сначала папа, а затем мама – в начале перестройки…

Она вышла, вероятно, на кухню, приготовить на стол. Я огляделся: здесь всё было по высшей пробе – от коврового пола до потолка с лепниной, но особенно глянулись стол-бюро и книжные полки, из которых были сложены компактные шкафчики с остеклением. На бюро раскрытый ноутбук, всё остальное в идеальном порядке.

«Ну, – подумал я, – в таком кабинете, за таким столом работать только классику… А ведь, наверно, ни одной достойной страницы здесь не написано. Где творчество, там нет вот такого лоска»…

В длиннополом домашнем халате она представилась ещё более таинственной и изящной. По-прежнему бледная, и только глаза как будто тлели внутренним огнём. На подносе-коляске было всё необходимое и сверх того: чай, кофе, початый в бутылке коньяк, малосольная рыба и другая закуска постная и не постная.

– Вам, Олег Васильевич, кофе или чай?

– Кофе, сударушка, я уже не пью, а любил. Чай, причём до обеда – иначе не уснуть… И мясное не для меня – пост.

Столик был накрыт, создан уют, но не условия для работы. И я на какую-то долю времени пожалел, что мне не сорок лет. Виктория Викторовна сидела напротив, как будто отяжелевшая, ниже подбородка