Она колеблется несколько секунд, потом встает.

Подходит.

Неуверенно садится мне на колени, боком, с ровной спиной.

Я тут же обхватываю ее, прижимаю плотнее, вдавливаю в себя, чтобы чувствовать каждый удар ее маленького пугливого сердца своей здоровой тушей. Сола ведет плечами, вздрагивает.

— Не нравится?

— Нет, нет, — упирает лоб мне в висок, обжигает кожу дыханием. — Просто немного прохладно.

Я подтягиваю плед, накидываю его ей на плечи, заворачивая в кокон.

Прижимаю сильнее.

Ты стал сентиментальным в тридцать шесть, Манасыпов? Или это просто и правда та самая женщина? Именно такая, как нужно и с ней все ощущается острее, как первый раз в жизни?

Сола делает несколько глубоких вдохов — и кладет голову мне на плечо, в сгиб возле шеи.

Так просто.

Она теплая, живая и сейчас — только моя. Даже если мы крадем это время у других, делаем неправильные, осуждаемые вещи — плевать.

Мы сидим молча, глядя на огонь. Мне не хочется секса. Точнее, хочется, но это вторично. Сейчас мне необходимо просто держать ее в своих руках. Присваивать — хотя бы ненадолго. Хочется — эгоистично — чтобы моя девочка жила с этим вечером в голове точно так же, как с ним буду жить я. Хочу, чтобы желание быть со мной рядом перевесило ее страх посмотреть на свою семейную жизнь широко открытыми глазами. Увидеть, что там — красивая, приглаженная, хорошо знакомая… хуйня. Что жить нужно не с тем, с кем удобно и понятно, потому что на носу целый юбилей, а с тем, без кого жить — не получается. Без кого еда на вкус как бумага, ради кого хочется возвращаться домой.

Перехватываю ладонью ее живот — Сола тут же кладет ладонь поверх моей руки.

Она гладит мою руку, лежащую у нее на талии. Ее пальцы перебирают мои, играют со стальным ремешком часов. Когда останавливается, реагируя на чей-то очень громкий смех из общего зала, снова прижимаю, успокаиваю поцелуем в волосы. И сам подталкиваю, чтобы снова гладила — рядом с ней становлюсь пиздец тактильным, хотя обычно терпеть не могу все эти телячьи нежности.

— А кем ты хотела быть, до того, как решали наряжать для других их бетонные коробки? — Хочу знать о ней все о той Соле, мимо которой я десять лет назад прошел бы. Даже не взглянув. А теперь хочу ее себе — как Кощей. — Или всегда мечтала этим заниматься?

— Это был план Б, — слышу намек на грусть в ее голосе.

— А какой был план А?

— Танцы. Хотела однажды выйти на какую-то мировую сцену и знаешь… чтобы никто дышать не смог, пока я танцую.

Я ненавязчиво пробегаю пальцами по ее спрятанному в плед телу, вспоминаю, каковая она под одеждой — тонкая и гибкая, очень хрупкая, почти невесомая. И спина у не всегда ровная. Если кто-то и должен был танцевать — то только она.

— Я с пяти лет танцевала. Сначала в балетной студии, но потом нам пришлось переезжать и в семь лет я в новой уже просто не прижилась. Мать была в ярости, говорила, что мой характер никому не нужен, но я просто не могла и все. Впервые в жизни пошла против нее и записалась в обычную студию, еще и к мужчине-хореографу. Хотя ему было, кажется, лет сто. — Она посмеивается, и между делом мажет губами по моей скуле. Негромко фыркает, потому колючки щекочут кожу. — А потом случилась глупость — я просто упала на катке. На ровном месте, представляешь?

— Угу.

— Сложный перелом лодыжки, разрыв связок. Врач тогда сказал: скажи спасибо, что вообще будешь ходить. Я сначала все время ревела — не могла простить свое тело, что оно меня предало, а потом как-то… просто начала рисовать — линии, пространства. Поняла, что танец можно «повторить» в интерьере, только из камня и дерева. И успокоилась.

Я обнимаю ее крепче, чтобы та, шестнадцатилетняя девочка в ней, больше не ревела даже в воспоминаниях.

— Манасыпов…? — Ее шепот такой горячий, что я надеюсь — на коже останется ожог, и я буду носить его до конца своих дней.

— М-м-м?

— Спасибо, что привез меня сюда. Мне… так хорошо сейчас.

— Мне тоже.

Чуть позже, наше уютное уединение нарушает вежливое покашливание официанта и вопрос, можно ли уже подавать эклеры. Сола уже не пытается слезть с моих рук, она просто кивает. Через пару минут перед нами появляются эти совершено обычные на вид продолговатые пирожные, над которыми официант творит магию — посыпает какой-то блестящей фигней, которая вспыхивает от горелки и превращается в разноцветные искры в воздухе.

Сола чуть ли не пищит от восторга.

Мне на это шоу вообще плевать — главное, что счастлива она.

Когда снова остаемся одни, беру один пальцами, подношу к ее губам.

Сола смотрит на меня несколько секунд, а потом мягко откусывает. Старается не испачкаться, но на верхней губе все равно остается мазок крема.

Смотрю на этот крем. На ее рот. Пытаюсь убедить себя в необходимости дышать и не пугать мою девочку слишком резким напором, но это самое эротичное зрелище в моей жизни.

Наклоняюсь к ее лицу, чувствуя на своих губах прерывистое сладкое винное дыхание. Даю ей возможность меня остановить — рукой, словом, просто мотнуть головой. Но вместо всего этого, Сола сама едва ощутимо подается вперед.

Я провожу языком по ее губе, медленно и влажно слизываю крем.

Тонкие пальцы в ответ сжимают мое плечо так сильно, что хочется стонать от удовольствия.

Подтягиваю ее ближе, накрываю ее губы своими — и целую глубже, так, что во рту появляется вкус фисташек и вина. Ловлю ее язык, сплетаюсь с ним, немного опрокидывая ее назад, на свою руку. Она доверят безоговорочно — с шумом стонет, держится за мои плечи и шею, и сама подтягивает мою голову ближе.

— Вкусно? — я отстраняюсь на миллиметр — не больше.

— Очень, — выдыхает она. Ее глаза потемнели, зрачки расширились.

— Поехали отсюда.

Она кивает, даже не спрашивая куда, потому что мы хотим одного и того же.

Потому что, если не дотронемся друг до друга — превратимся в пепел, сожжение собственной острой потребностью.

Я расплачиваюсь, оставляя щедрые чаевые за этот час тишины.

Идем к машине, Сола не выдергивает руку, когда переплетаю наши пальцы не как любовник, который прячется, а как мужчина, который ведет свою женщину. Никогда в жизни не страдал самообманом, но сегодня — хочется.

В машине она сразу кладет ладонь мне на колено,