клинику или к матери — он всегда рядом, а я теперь всегда в курсе, где она собирается появится, получаю информацию об этом буквально в режиме онлайн.

Когда через пару дней Надежда поняла, что это никакой не ВИП-сервис — попыталась закатить скандал. Но между «или так, или ты ложишься в больницу», конечно же, выбрала остаться дома. Последние иллюзии о том, для чего ей был нужен этот залет, покинули меня сегодня утром, когда застукал ее роющейся в моем ящике, в поисках ключей от «Тойоты». Я не великий гуру женских голов, но плюс-минус понимаю, что в норме женщина стремится всеми силами сохранить желанную беременность, а не носиться по городу с угрозой выкидыша в поисках доказательств её паранойи.

Солу она теперь, разумеется, доставать своими разговорами тоже не будет.

Когда я написал ей об этом (вчера) моя девочка сначала долго отмалчивалась, а потом сказала, что не хотела бы, чтобы из-за нее с ребенком что-то случилось. Я бы очень удивился, если бы она ответила что-то другое.

Без пяти минут шесть я паркуюсь возле ее офиса — борзею настолько, что паркуюсь не сзади, во дворе, а прямо перед главным входом, перекрывая въезд кому-то на «Мазде». Вообще-то, здесь можно парковаться только по специальным документам, потому что проспект и все дела, но я все равно не на долго, и мне плевать. Не планирую задерживаться здесь больше пяти минут.

Поднимаюсь по ступенькам, прикладываю ладонь к двери и мягко толкаю — она подается, потому что моя девочка по-прежнему не любит запираться.

Сола сидит за столом, заваленная какими-то образцами и бумагами, и что-то чертит, покусывая кончик карандаша. Вид у нее уставший — плечи опущены, под глазами тени, а волосы собраны в растрепанный пучок, который держится буквально на честном слове.

На звук моего появление вскидывает голову — и от неожиданности роняет карандаш. За все время, что мы переписываемся я никак, даже намеками, не обозначал свое желание появиться у нее на пороге.

— Руслан? Ты что… — В глазах появляется легкая паника. — Ты как здесь?

— Приехал за тобой, трудяга, — с тихим щелчком прикрываю за собой дверь.

— Руслан, слушай… — Она еще не придумала, как меня отшить. И не очень хочет это делать — вижу в глазах голод по мне, и мысленно ликую как сопляк.

— Отказ не принимается. — Я подхожу к ней с обратной стороны стола и опираюсь руками на столешницу, нависая сверху как ее приговор на ближайшие несколько часов. — Собирайся.

Сола смотрит на меня с сомнением, но видит только мое решительное намерение довести начатое до конца.

— Я не могу, Руслан. У меня дедлайн. Заказчик ждет эскизы на пятницу, я еще даже половину не…

— Заказчик подождет. — Делаю еще один сближающийся маневр — обхожу стол и беру ее за руку, поднимая себе навстречу. Пальцы у нее такие холодные, что приходится сжать их в ладонях и согреть дыханием. Сола в ответ краснеет и не замечает, что инстинктивно подвигается ближе. Такие маленькие сигналы тела, что она тоже скучала, проходят в опасной близости от моего желания еще раз проверить на прочность ее письменный стол. — Что ты сегодня ела? У тебя живот урчит — я слышу.

— Йогурт…? — Сола прищуривается, пытается стыдливо отвести взгляд.

Йогурт, блядь. Дать бы тебе по жопе за такую самодеятельность.

— Йогурт — это насмешка над организмом. Поехали.

— Куда? — Руку она вырывает очень вяло, а потом и вовсе перестает.

— Есть. И дышать.

Беру с вешалки ее пиджак, накидываю ей на плечи. И на несколько секунд притягиваю е к себе, чтобы убедиться, что на этот раз она реальная, а не фантом, без которого я утром уже даже зубы почистить не могу. Она замирает, позволяет мне это сделать — и в ответ утыкается носом в грудь. С шумом втягивает мой запах — и расслабляет плечи. Е тело хочет ко мне, потому что чувствует безопасность, даже если она пытается убедить себя в обратном.

— Куда ты меня отвезешь? — Сола задирает голову, заглядывает мне в глаза с детским любопытством.

Я бы тебя на край свет отвез, прямо сейчас — чтобы ты от меня больше никуда не сбежала, не закрылась и пугалась каждого шороха.

— Везу тебя есть эклеры, которые как-то хитровыебано подают.

— Ты запомнил, — ее губы растягиваются в счастливую улыбку.

По дороге в грузинский ресторан, мы почти не разговариваем. Я держу Солу за руку и периодически подношу костяшки к лицу, чтобы поцеловать. У меня тонировка в ноль, так что даже если я захочу трахнуть ее прямо на автостраде — никто ничего через окна не увидит. Ловлю ее на том, что после очередного поворота она перестает дергаться и расслаблено опускает затылок на подголовник. Смотрит на меня с нежностью и одними губами говорит, что очень-очень соскучилась.

Мои глаза отвечают ей тем же.

В ресторане традиционно приятно пахнет жареным мясом, кинзой и дровяным дымом от мангала. Внутри людно и шумно, потому что это одно из лучших мест в городе, но я заранее забронировал место на веранде — она закрыта с улицы стеклянными панелями, а наша зона отделена от основного зала кадками с зеленью. В центре, в небольшой каменной чаше горит живой огонь, вокруг — глубокие плетеные кресла с горой подушек и пледов.

Здесь мы одни и можем не прятаться, а просто поужинать.

Я усаживаю ее в кресло, жду пока немного освоится и обратит внимание на официанта, стоящего над нами с видом человека, готового обеспечить лучший в мире сервис. Пару раз я ужинал тут с важными людьми — потому что лучше всего вопросы решаются не под охуеть в каком море выловленные устрицы и коньяки из наполеоновских времен, а под хороший шашлык и восточный «сухарь». Так что здесь хорошо знают и меня, и то, какие щедрые чаевые я оставляю.

— Я за рулем… — начинает Сола, когда официант предлагает винную карту.

— Сегодня я тебя вожу. Расслабься.

Она немного изучает карту, останавливает выбор на красном сухом. Я заказываю остальное и много — хачапури, шашлык, их фирменные хычины с брынзой и овощи. Хочу видеть, как моя девочка ест и как на ее щеки возвращается румянец.

Когда приносят вино, она делает большой глоток и откидывается на спинку кресла, прикрывая глаза.

Огонь в чаше потрескивает, бросая теплые блики на ее лицо.

Она красивая.

Даже сейчас, уставшая, без макияжа, в простой блузке — она самая красивая женщина, которую я видел. В ней есть глубина, в которой хочется утонуть. Я