Зарину. Став женой Арсена, я тоже начну работать в ателье, как и хотела тетя Саида. Тогда мой отец уже не сможет сказать, что я работаю на чужих людей.

Ателье – это две смежные комнаты с низкими потолками, без окон. В основной комнате стоят кроильные столы, две швейные машинки, гладильная доска, пластиковый манекен, напольные вешалки с готовыми и незаконченными платьями, стеллаж с отрезами тканей и коробками с нитками, пуговицами, тесьмой и швейными принадлежностями.

Все последние дни Марьям шьет в этой комнате, а тетя Саида – в соседней, где устроена примерочная. На стене там висит большое, в человеческий рост, зеркало, а пол устлан ковром, чтобы клиенткам было комфортно стоять босиком, а тете Саиде – ползать вокруг них на коленках, с булавками во рту и сантиметром в руках, когда она снимает мерки.

У Марьям хорошее приданое, но после того как я пристыдила ее насчет того, как она одевается, она решила обновить повседневный гардероб. В наших краях матери начинают собирать для дочерей приданое, когда те еще и ходить не научились. Это не только одежда, но и ковры, и скатерти, и постельное белье, и посуда. Все покупается постепенно, по мере возможностей, и хранится в специальных сундуках. У меня тоже есть такие сундуки. С каждым годом их становится все больше. Отец хочет, чтобы я вошла в дом мужа со всем необходимым, и не скупится на расходы.

В ателье беспорядок. Повсюду разбросаны обрезки тканей, бумажные выкройки, тесемки. В швейной машинке лежит, зажатая металлической лапкой, цветастая юбка.

– Можешь дострочить? – спрашивает Марьям. – Я раскрою еще одно платье.

– Куда тебе столько? Они уже на вешалке не помещаются.

– Но ведь ткань куплена, не пропадать же.

– Зарине оставь. Пусть себе приданое шьет.

– Стану я ей свое отдавать! Садись давай, шей.

Марьям репетирует роль мачехи. И снова я думаю, что, с того момента как она станет женой моего отца, мне придется выполнять ее поручения. Перечить ей будет нельзя, поверять свои секреты – тоже.

Нашей дружбе недолго осталось существовать.

– Сейчас, только с твоей мамой поздороваюсь.

Я захожу за портьеру, где тетя Саида, разложив на ковре волнистые метры белоснежной кружевной ткани, приметывает ее к основе-футляру из такой же белой ткани, только плотной и гладкой. У платья длинные рукава и закрытый лиф, но при этом оно не выглядит целомудренным, а выглядит так, словно Марьям собралась на бал в королевский дворец. «Сколько отец отдал за эту ткань?» – прикидываю я. И думаю о том, сколько денег уйдет на мой свадебный убор.

– Добрый день, тетя Саида.

Мать Марьям поднимает голову и улыбается:

– А, Киштама, здравствуй. Пришла помочь?

Тетя Саида худая и изможденная; лицо у нее в сеточке тонких морщин, под глазами темные круги, волосы поредели и стали полуседыми, хотя она ровесница моего отца. Когда-то тетя Саида была очень красивая, но ее красота поблекла после рождения восьмерых детей (один из которых умер). К тому же она живет с мужем-деспотом и заботится о больном младшем сыне. Но тетя Саида не унывает. У нее для каждого найдется доброе слово, ободряющая улыбка. Марьям не понимает, как ей повезло. Если я выйду за Арсена, тетя Саида станет и моей матерью тоже. И хотя обычно свекрови помыкают невестками и редко ими довольны, у меня будет хорошая, добрая свекровь. Иншалла[14].

Словно в подтверждение моих мыслей, тетя Саида, продолжая улыбаться, говорит:

– Значит, твой отец забирает у меня одну дочь, а взамен дает другую?

Мои щеки снова вспыхивают, но не от стыда, а от радости, которую я не в силах скрыть.

– Так меня все-таки засватали?

– Рамиз и Исмаил вчера об этом говорили. Я хинкал в залу принесла, они сразу замолчали. Но речь о тебе шла, я твое имя слышала.

– Неужели… неужели и правда… – шепчу я.

– Любишь моего сына? – спрашивает тетя Саида.

– Что вы, нельзя о таком говорить!

Девушка не должна любить парня до свадьбы, а тем более в этом признаваться, иначе ее сочтут распущенной. У нас принято заключать браки не по любви, а по договоренности родственников. На одной любви далеко не уедешь, говорит тетя Зулейха. Сама она, выданная замуж в пятнадцать лет за мужчину втрое старше себя, прожила с ним четверть века, родила ему троих сыновей и никогда не роптала на свою судьбу.

Сев за машинку, я прострачиваю шов на юбке, время от времени бросая взгляды на Марьям, которая склонилась над столом и кусочком мела размечает на ткани линии кроя. У нее сосредоточенное, бледное, осунувшееся от бессонных ночей лицо. Она продолжает переживать из-за того, что станет женой дважды вдовца, но делает это молча. Наверное, сердится на меня за то, что у меня в этом деле свой интерес.

Я начинаю думать о своей собственной свадьбе. Представляю, как на праздничном банкете сижу рядом с Арсеном на «пьедестале молодоженов», не притрагиваясь к пище. Невеста не должна есть на собственной свадьбе, потому что ее лицо закрывает фата и на нее постоянно смотрят гости. Максимум, что она может, – это съесть немного фруктов. После праздника мы с Арсеном останемся наедине. Он, наверное, станет меня целовать. При мысли, что позволю ему это, я ощущаю странное томление в теле. Что будет, когда мы ляжем в постель, я смутно представляю, боюсь об этом думать, поспешно перевожу мысли на другое. Я должна родить Арсену сына. У нас будет много детей, но первым непременно должен быть мальчик. И второй, и третий. Потом уже можно девочку. Интересно, как мы поместимся в квартире Омаровых? Хотя в ней целых пять комнат, в каждой комнате живет по несколько человек, кроме той, которая отведена под гостевую залу. Арсен делит комнату с двумя младшими братьями, Марьям – с двумя младшими сестрами. В третьей живут дядя Рамиз и тетя Саида, в четвертой – Фарида Джавадовна, мать дяди Рамиза. Где же мы будем с Арсеном? Если только…

– Ты что делаешь? – выдергивает меня из раздумий сердитый возглас Марьям.

Я поспешно останавливаю машинку, но уже поздно: ткань сильно зажевана. Строчка скривилась и съехала слишком близко к краю, словно за машинкой сидит не опытная швея, а ученица вроде Зарины. Теперь придется распарывать шов и прострачивать заново.

– Прости, – говорю я. – Сейчас исправлю.

Марьям сердито фыркает и возвращается к столу.

Я освобождаю застрявшую ткань и делаю неблагодарную работу, отнимающую время, которого и так мало. Мои домашние дела никто не отменял, наоборот – их прибавилось, потому что отец распорядился хорошенько прибраться в квартире, а