Во всяком случае Распутин и распутинщина меня не удивляют. Война чему-то учит. — Голос Карабаглы дрогнул. — Я просил вас не пить. Конечно, это не мое дело. Но и я на распутье… Хочется, чтобы умный собеседник был трезв.

— Вы преувеличиваете, Исламбек. Все происходящее меня буквально раздавило. Я плохой советчик.

Заметив свободный фаэтон, он взял спутника под руку.

— Проедем по ночному городу. Легче будет думать. — Перед молоканским садиком Ширвани прервал молчание.

— Отец рассказывал, что на этом месте полвека назад был пруд, рос камыш. Представьте, здесь стреляли уток и ловили рыбу.

— Время… — Исламбек вздохнул. — Извините за любопытство, сколько вам лет?

— Уже под сорок.

— Любили?

— Кто его знает… Наверно. Я ведь женат, у меня двое сынишек.

— Тогда вы должны меня понять. Совсем недавно я собирался стреляться, не хватило воли.

— Самоубийство?! Ужасно. Неужто это серьезно?

— Не помню, кто сказал, но все равно очень мудро. Видеть невидимые, но подлинные грехи человеку мешают видимые, но мнимые добродетели.

— Прекрасно. Но вы не сказали о главном, Исламбек.

— Об этом тяжело говорить. Да и смахивает на дешевую мелодраму.

— В молчании сердце каменеет, Исламбек. Располагайте мною.

Фаэтон свернул у губернаторского сада и поднимался теперь к Николаевский — мимо домов Лалаева-старшего и Гукасова. Карабаглы взял предложенную папиросу, затянулся.

— Ладно. История началась года два назад. Было нас два брата. Мы — близнецы. И очень похожи, только у брата родинка на подбородке. Смешно… Отец нас постоянно путал, отличал меня по упрямству. Я упрям… Это скверно?

— Почему же? Дело в направленности.

— Вы знаете, наверно, что мой отец, при всей своей расточительности, был богат. Две сотни крестьян работали на него. Он проматывал в кутежах тысячи, ездил в Европу, в Стамбул, а нас, братьев, держал жестко. Когда мы окончили гимназию, началась война. По примеру Шамси Асадуллаева, отец определил нас в тифлисскую школу прапорщиков. Произвели нас через два месяца после начала войны с Турцией. Но направили нас, заметьте, не на фронт, а в бакинский гарнизон. Потом я узнал, что помог губернатор Алышевский. Наши первые погоны отец решил отметить пышно. Кутили несколько дней. А какие говорились тосты! О чести, бескорыстии, благородстве! Ораторы сменяли друг друга: Шамси, Мартынов, Докучаев, Алышевский… Представьте, в центре внимания был Теймурбек. Он умеет подать себя, выделиться. Честолюбие? Пожалуй. Но главное для него — выгода. И он превосходно вписывался в компанию тех, кто пировал за отцовским столом…

— Гм! Скажите пожалуйста… Стало быть, в восемнадцать лет вы уже умели делать выводы?

— Какое тут требовалось умение! Шла война, люди гибли, а у нас дома пировали, болтали об отечестве те, кто дальше Баладжар на фронт не ездил.

— Что ж, это принципиально.

— Словом, я ушел. Бродил по городу и думал о том, как бы попасть на фронт. Я считал, что офицер должен воевать за отечество не на словах, а на деле. Не помню, как очутился на Базарной, где торгует халвачи Кербалай…

— Знаю этого старого шутника.

— Лучше бы я там не появлялся… Девушка покупала халву для брата. Я случайно увидел ее лицо. В общем понимаете… Влюбился с первого взгляда. Она схватила братишку и убежала. Помог Кербалай Юсиф. Назвал имя девушки, рассказал о родителях. Ее отец Али Мирза служил счетоводом у нефтепромышленника Муртузбека Кязымлы. У них был домик в узком дворике на Старопочтовой. Люди бедные. Очень. Хотел я пойти к ним, но не решился, Вернулся домой и всю ночь не спал. Утром попросил отца послать сватов в дом Али Мирзы. Видели бы вы лицо отца, послушали бы, как «благородный» человек оскорблял родного сына. «Да как это ты посмел даже думать о невесте, у которой ни родства, ни капитала». Договорился до того, что я собираюсь запятнать его репутацию, что достойные люди при встрече будут от него отворачиваться. Я пытался объяснить, что полюбил эту девушку, и никаких капиталов мне не надо. Отец расхохотался, назвал меня мальчишкой и велел выбросить дурь из головы. Но я стоял на своем. Он стал кричать: «Разорить меня хочешь? Отдать богатство нищим?» Мне никакого наследства не нужно, говорю, пусть все достанется Теймурбеку. Тогда отец утих, сказал спокойно, что у истинного мусульманина не должно быть любви. Одна жена — не жена, а любовь — обуза. Привел в пример себя: вот у него две жены в Карабахе, третья — моя мать, здесь в городе. Без любви и без всех этих страданий, выдуманных поэтами, живется неплохо. Но я то знал, сколько слез проливала мать, когда он уезжал в Карабах. Вскоре появился Теймурбек и, уяснив в чем дело, стал издеваться… Я сдержался. Вечером ушел из дому и поселился в казарме, потом отправился к родителям девушки. Встретили меня очень тепло, выслушали. И поверили. И моя Багира поверила. Мы решили пожениться.

— Вы молодец, — воскликнул Алигейдарбек.

— Не спешите! Мой любезный брат выследил меня и донес отцу, что я бываю в доме Али Мирзы. Пользуясь своими связями, отец добился, чтоб меня сразу отправили на фронт.

— Это жестоко!

— Таковы нравы благородных беков. Все вроде бы делается ради «намуса», чести. Жизнь без любви, три или пять жен… Это они называют намусом. Потом я был тяжело ранен под Эрзинджаном. После госпиталя приехал в Баку. Хотел перед возвращением на фронт увидеться с ней. Не довелось.

— Разлюбила?

— Погибла.

Исламбек откинулся на спинку сидения и умолк. Ширвани взял его за руку.

— Несчастный случай?

Исламбек снова закурил.

— В «Дикой кошке» вы говорили о чести, достоинстве беков. Отец Багиры работал у Муртузбека Кязымлы счетоводом. Однажды Муртузбек увидел Багиру. Ему за пятьдесят, а ей было семнадцать. Старый развратник воспылал к девушке страстью и послал сватов. Им ответили, что девушка помолвлена и что жених на фронте. Муртузбек не отступил. Отправил Али Мирзу на неделю в Петровск, а в его дом подослал кочи[3] с нукерами[4]. Они похитили девушку и увезли ее на дачу Муртузбека в Бильгя. И там почтенный бек обесчестил ее… Она не вынесла позора, облила себя керосином и сожгла. Умирала долго, в страшных мучениях. Извините, больше не могу…

Ширвани застонал, закрыв лицо руками.

— Когда отец вернулся из Петровска, дочь похоронили. Али Мирза пошел к Муртузбеку и сказал, что заявит властям.

— Верно! Такое преступление должно быть наказано!

— Увы! В ту же ночь в его дом ворвались кочи, убили и Али Мирзу, и двенадцатилетнего мальчика Эльчина, ранили мать. Им было приказано вырезать всю семью. Грабить-то было нечего.

— Неужели… Муртузбек?! А полиция? Что полиция?

— Станет она искать, кто убил какого-то бедняка. Муртузбек богат,