улицу перед банком, где нас никто уже не слышал. Затем открыл портфель и показал мне.

Внутри лежали только четыре тонкие пачки английских банкнот. В каждой пачке по двадцать пять двадцатифунтовых бумажек, всего две тысячи фунтов.

«Пришлось посылать за ними в Париж, – пояснил он, и руки у него при этом дрожали. – Я просто подумал, что английские деньги покажутся большим искушением. Если Гарри не порвет с этой женщиной, мне придется просто откупиться от нее. А теперь прошу меня извинить».

Он расправил плечи, защелкнул свой портфель и пошел прочь от банка, больше не сказав ни слова.

Друзья мои, вас когда-нибудь били со всей силы в живот? Так, что перед глазами все плывет, желудок подскакивает к горлу и вам внезапно кажется, что вы резиновая игрушка, которую сильно сжали? Вот именно так я почувствовал себя тогда. Я забыл о своем чеке. Я забыл обо всем. Я пошел обратно к себе в отель под моросящим дождем, от которого сделались черными и скользкими булыжники площади Дезепар.

Однако работать дальше, как оказалось, я не мог. Примерно через полчаса, в четверть четвертого, зазвонил телефон. Я предполагал, кто это может быть, хотя и не подозревал, по какому поводу. Это была мамаша Брук, миссис Джорджина Брук, и она сказала: «Ради бога, профессор Риго, немедленно приезжайте к нам».

На этот раз, друзья мои, я был более чем взволнован.

На этот раз я был не на шутку перепуган, и откровенно в этом признаюсь!

Я выгнал свой «форд» и понесся к их дому во весь опор, ведя машину даже хуже обычного. Дождь так толком и не пошел, бреши в этом накрывшем нас облачном одеяле не пробило, лишь громыхало впустую. Когда я доехал до Борегара, дом показался мне заброшенным. Я вошел в прихожую внизу и громко позвал хозяев, но никто не ответил. Тогда я прошел в гостиную, где застал мамашу Брук, она сидела на диване прямо, словно аршин проглотила, и предпринимала героические усилия, чтобы никакие чувства не отражались у нее на лице, однако в руке она сжимала мокрый носовой платок.

«Мадам, – сказал я ей, – что случилось? Что такое происходит между вашим добрым супругом и мисс Сетон?»

И она разрыдалась при мне, потому что больше ей было некому пожаловаться.

«Я не знаю! – сказала она, и было ясно, что это правда. – Ховард ничего мне не объясняет. Гарри утверждает, что все это ерунда – что бы там ни было, – но он тоже ничего мне не объясняет. Все теперь стало каким-то нереальным. Всего два дня назад…»

Всего два дня назад, как оказалось, произошло шокирующее и необъяснимое событие.

Рядом с Борегаром, у главной дороги на Ле-Ман, жил фермер по имени Жюль Фреснак, который снабжал Бруков яйцами и свежими овощами. У Жюля Фреснака было двое детей – дочка семнадцати лет и шестнадцатилетний сын, – к которым Фей Сетон была очень добра, так что все семейство ее обожало. Но вот двумя днями раньше Фей Сетон столкнулась с Жюлем Фреснаком, когда он ехал на телеге по дороге, по белой дороге, обрамленной по обеим сторонам высокими деревьями и пшеничными полями. Жюль Фреснак слез со своей телеги, его лицо налилось кровью и раздулось от ярости, и он принялся орать на нее, пока она не закрыла глаза рукой.

Все это видела горничная мамаши Брук, Алиса. Алиса находилась слишком далеко, чтобы понять, о чем шла речь, кроме того, голос фермера так хрипел от негодования, что слов было почти не разобрать. Однако, когда Фей Сетон развернулась, чтобы спешно уйти, Жюль Фреснак поднял камень и запустил ей вслед.

Хорошенькая история, а?

Вот об этом мне и рассказала мамаша Брук, беспомощно разводя руками, сидя на диване в гостиной.

«И вот теперь, – сказала она, – Ховард отправился в ту башню, в башню Генриха Четвертого, чтобы встретиться с бедняжкой Фей. Профессор Риго, вы должны нам помочь. Вы должны что-то предпринять».

«Но, мадам! Что же я могу сделать?»

«Понятия не имею, – ответила она; когда-то она, наверное, была красоткой. – Но вот-вот случится что-то ужасное! Я это чувствую!»

Мистер Брук, как оказалось, вернулся из банка в три часа со своим портфелем, полным денег. Он сказал жене, что намерен, по его собственным словам, поговорить с Фей Сетон начистоту и что он условился встретиться с ней на башне в четыре часа.

Затем он спросил мамашу Брук, где Гарри, потому что, сказал он, ему хотелось бы, чтобы Гарри присутствовал при этом разговоре. Она ответила, что Гарри наверху, у себя в комнате, пишет какое-то письмо, и отец поднялся к нему. Гарри он не застал – на самом деле тот уже возился в гараже с мотором – и потому спустился обратно. «Он выглядел таким жалким, – сказала мамаша Брук, – и таким постаревшим и брел медленно, словно больной». Вот таким папаша Брук вышел из дома, направляясь к башне.

Всего пять минут спустя Гарри вернулся из гаража и сам спросил, где отец. Мамаша Брук ответила, уже пребывая на грани истерики. Гарри минуту стоял, о чем-то размышляя и бормоча себе под нос, а потом уже он вышел из дома, направляясь к башне Генриха Четвертого. Все это время Фей Сетон отсутствовала.

«Профессор Риго, – рыдала мамаша, – вы должны пойти за ними и что-то предпринять. Вы наш единственный друг здесь, и вы должны пойти туда!»

Работенка для старого дядюшки Риго, а?

Ничего себе!

И вот я отправился за ними.

Когда я вышел из дома, громыхнул гром, но настоящего дождя по-прежнему не было. Я двинулся на север по восточному берегу реки, пока не добрался до каменного моста. Тут я перешел на западный берег. Башня стояла на этом берегу, возвышаясь немного поодаль.

Надо сказать, она выглядит вполне себе заброшенной, когда шагаешь по старым обломкам почерневших камней, – разрушенная пожаром, заросшая травой у основания, – только и оставшихся от первоначального строения. Вход в башню всего лишь круглая арка, прорезанная в стене. Этот дверной проем выходит на запад, в противоположную от реки сторону, на травянистую поляну и рощу каштанов позади нее. Пока я шел, небо продолжало темнеть и ветер задувал все сильнее.

В дверном проеме, глядя на меня, стояла Фей Сетон.

Фей Сетон, в платье из тонкого шелка в цветочек, с голыми ногами в белых кожаных босоножках. Через руку у нее был переброшен купальник, полотенце и купальная шапочка, однако она точно не купалась, потому что ни пряди ее блестящих темно-рыжих волос не намокло и не выбилось из прически. Она дышала медленно и тяжело.

«Мадмуазель, – сказал я ей, не вполне понимая, что делать дальше, – я