Он смотрит на экран. И я вижу — он не удивлен. Он знает эту фотографию. Может, она у него тоже есть. Может, это он её сделал.

— Ирина, — говорит он. Голос ломается. — Я хотел тебе сказать. Я собирался...

— Когда? — спрашиваю я. — Когда ты собирался мне сказать? Когда она родит? Когда ты приведешь её в этот дом? Когда мои дочери увидят своего отца с другой женщиной и её ребенком?

Он молчит.

— Я люблю тебя, — говорит он наконец. — Я всегда любил тебя.

Я смеюсь. Горько, сухо, без капли веселья.

— Не лги мне, Святослав. Пожалуйста. Я пережила сегодня достаточно. Не унижай меня ложью.

Он садится обратно в кресло. Прячет лицо в ладонях.

— Я не знаю, как так вышло, — говорит он в ладони. — Я не планировал. Она... она была просто...

— Замолчи, — говорю я. — Я не хочу знать подробности. Я хочу знать одно: что ты собираешься делать?

Он поднимает голову. На его глазах — слезы. Я вижу их впервые за двадцать лет. Святослав Багрянцев плачет.

— Я не знаю, — шепчет он.

— А я знаю, — говорю я. — Я ухожу. Забираю девочек и ухожу.

— Нет, — он встает, делает шаг ко мне. — Ирина, нет. Не разбивай семью.

— Я разбиваю? — я встаю тоже. Мы стоим друг напротив друга, как на ринге. — Ты изменил мне. Ты сделал ребенка другой женщине. Ты врал мне каждый день. И это я разбиваю семью?

— Но девочки... — он сглатывает. — Они не поймут.

— Они поймут, — говорю я. — Когда вырастут, они поймут, что их отец предпочел им сына. Они поймут, что были недостаточно хороши для него. Они будут страдать. Но я не позволю им страдать рядом с тобой. Я заберу их.

— Куда? — шепчет он.

— Не твое дело.

Он смотрит на меня. В его глазах — паника. Настоящая, животная паника. Он теряет контроль. Он теряет меня. Он теряет девочек. И он не знает, что делать.

— А ребенок? — спрашивает он тихо. — Твой ребенок?

Я кладу руку на живот.

— Мой ребенок останется со мной. И я не позволю тебе приблизиться к нему. Никогда.

— Но это и мой ребенок...

— Нет, — говорю я. — Ты потерял право называть его своим, когда сделал ребенка с другой.

В комнате повисает тишина. Только часы на стене тикают. 20:15.

Сверху слышится топот — Люба проснулась и зовет меня. «Мааааама!»

Я разворачиваюсь и иду к лестнице.

— Ирина, — говорит он мне в спину. — Пожалуйста. Давай поговорим спокойно.

— Мы поговорим завтра, — говорю я, не оборачиваясь. — С адвокатами.

Дочка стоит на лестнице, растрепанная, сонная, тянет ко мне руки.

— Мама, мне приснился плохой сон, — плачет она. — Там папа ушел.

Я беру её на руки. Она пахнет молоком и детским шампунем. Теплая, мягкая, моя.

— Всё хорошо, малышка, — шепчу я, целуя её в макушку, несу в детскую. — Мама никуда не уйдет. Мама всегда будет с тобой.

А папа — не знаю. Папа выбрал другую.

Я укачиваю Любу, смотрю в окно на сад, где кружатся красные листья. И думаю о том, что завтра начнется новая жизнь. И в этой жизни я буду не женой Святослава Багрянцева. Я буду Ириной — мамой четырех детей. И я справлюсь. Должна справиться.

Ради них. Ради него. Ради того, кто еще не родился, но уже борется за жизнь внутри меня.

Глава 12. Маняня

Маняня слышала всё.

Она стояла в коридоре у лестницы, прижимая к груди полотенце, и слушала, как в гостиной разговаривают Ирина и Святослав. Она не подслушивала — просто оказалась там, когда они вошли. А выйти незаметно уже не получилось.

Она слышала, как Ирина сказала: «Я беременна». И как Святослав замолчал. Она слышала, как Ирина сказала: «Я знаю про Анастасию». И как Святослав заплакал.

Маняня перекрестилась. Тихо, чтобы никто не видел.

— Господи, — прошептала она. — За что?

Она знала, за что. За грехи. Все мы грешны. Но не заслужила Ирина такого. Не заслужила.

Когда Ирина поднялась наверх, Маняня вышла из коридора, прошла на кухню. Села на табуретку, положила руки на стол.

Руки дрожали.

— Ну что ж ты, — сказала она своим рукам. — Ты еще нужна. Не смей.

Она встала, подошла к плите. Макароны уже сварились. Она слила воду, добавила масло, сыр. Вера любила макароны с сыром. Люба любила пюре. Надя любила курицу.

Маняня приготовила всё. Разложила по тарелкам. Поставила на стол.

Потом поднялась наверх, постучалась в спальню.

— Ирина Сергеевна, — сказала она тихо. — Ужин готов. Девочки накормлены.

Тишина. Потом приоткрылась дверь. Ирина стояла на пороге, заплаканная, бледная.

— Спасибо, Марья Ивановна, — сказала она. — Я не знаю, что бы я без вас делала.

— Ничего, — ответила Маняня. — Справлялись бы. Вы сильная.

Ирина покачала головой.

— Я не сильная, Марья Ивановна. Я просто устала притворяться.

— А вы не притворяйтесь, — сказала Маняня. — Будьте собой. Усталой, злой, разбитой — но собой. Дети увидят, что вы живая. Это лучше, чем фальшивая улыбка.

Ирина посмотрела на неё. В глазах — благодарность.

— Вы мудрая, Марья Ивановна.

— Старая, — поправила Маняня. — Мудрость приходит с возрастом. И с болью.

Она спустилась вниз, на кухню. Села за стол, положила себе немного макарон — есть не хотелось, но надо. Силы нужны.

— Господи, — прошептала она снова. — Помоги ей. Помоги девочкам. Помоги нам всем.

Она перекрестилась. И начала есть.

Макароны были пресными. Но Маняня не чувствовала вкуса. Она чувствовала только горечь.

Глава 13. Вера

Вера сидела в своей комнате, обхватив колени руками, и смотрела в стену.

Она всё слышала. Не потому, что подслушивала — просто у неё был тонкий слух. Она слышала каждое слово. Каждый всхлип. Каждое «я не знаю».

Ей было десять лет. Но сейчас она чувствовала себя на сорок.

Она вспомнила, как в прошлом году на родительском собрании учительница сказала: «Вера очень взрослая для своих лет. Иногда это хорошо, иногда — нет».

Тогда Вера не поняла. А теперь поняла.

Взрослость — это когда ты знаешь то, чего знать не должна. Когда ты слышишь то, чего слышать не должна. Когда ты молчишь, хотя хочешь кричать.

В дверь постучали.

— Вера, — голос мамы. — Ужин.

— Я не голодна.

— Вера, пожалуйста.

Вера вздохнула. Встала. Открыла дверь.

Мама стояла на пороге. Глаза красные, лицо бледное. Но она улыбалась. Слабо, натужно, но улыбалась.

— Идем, — сказала мама. — Я сделала твои любимые макароны.

— Их Маняня сделала, — ответила Вера.

— Какая разница?

— Никакой, — Вера вышла в коридор. — Мам.

— Что?

— Я всё слышала.

Мама замерла. Её лицо