За ней — три девочки. Вера держала Надю за руку. Любу Ирина несла на руках.

— Господи, — прошептала Лида. — Помоги мне. Помоги ей. Помоги нам всем.

Она перекрестилась — хотя не была верующей — и пошла открывать дверь.

Глава 20. Ирина

Лида встретила меня у дверей своего офиса в девять утра. Она не задавала вопросов — увидела мои глаза, мои дрожащие руки, трех девочек, прижавшихся ко мне, как птенцы к наседке в грозу, и просто обняла. Крепко. Так, что затрещали кости.

— Заходи, — сказала она. — Я сделаю кофе. Очень крепкий. И очень сладкий. Тебе нужно.

Офис у Лиды маленький, на пятом этаже сталинского дома на Арбате. Из окна виден Старый Арбат — утренний, мокрый после ночного дождя, с редкими прохожими, сонными голубями на карнизах и запахом жареных каштанов из уличной палатки. Я смотрю на этот знакомый с детства пейзаж и чувствую себя лишней. Как будто я — призрак в собственной жизни.

Девочек Лида усадила в соседней комнате с планшетом и печеньем. Вера сначала не хотела — она чувствует, что происходит что-то серьезное, и хочет быть рядом, но я поцеловала её в лоб и сказала: «Маме нужно поговорить с тетей Лидой о взрослых делах. Ты присмотришь за сестрами?» Она кивнула. Взрослая. Слишком взрослая для своих лет.

Мы остались вдвоем. Я сижу на кожаном диване, сжимаю в руках чашку с кофе — горячую, почти обжигающую. Лида напротив, в кресле, с блокнотом и ручкой. Ручка у неё смешная — розовая, с перышком. Она всегда пользовалась такими, сколько я её помню. Это маленькое напоминание о том, что в мире еще есть что-то нормальное. Не разрушенное.

— Рассказывай, — сказала она.

И я рассказала. Всё. Сначала — про гинеколога. Про восемь недель, про сердцебиение, про то, как я смеялась от счастья в машине. А потом — про фотографию. Про её живот. Про его улыбку. Про сообщения — каждое слово, каждую запятую.

Лида не перебивала. Только записывала. Иногда поднимала глаза — и я видела в них ярость. Холодную, профессиональную ярость женщины-адвоката, которая ненавидит несправедливость больше всего на свете.

— Святослав знает? — спросила она, когда я закончила.

— Знает. Я сказала ему вчера вечером.

— И его реакция?

— Он плакал, — сказала я и сама удивилась, как спокойно это звучит. — Просил не уходить. Сказал, что любит меня.

— А ты?

— А я сказала, что ухожу. И заберу девочек.

Лида отложила ручку. Сняла очки — тонкие, в металлической оправе, которые надевает только когда работает. Посмотрела на меня своими карими глазами — внимательно, как рентген.

— Ира, — сказала она тихо. — Ты уверена? Развод с таким мужчиной — это война. Деньги, дети, имущество, репутация. Он будет бить больно. И не потому, что он злой. Потому что мужчины в такой ситуации не умеют проигрывать. Они уничтожают. Или умирают.

— Я уже умерла, — сказала я. — Вчера. В 18:47. Та Ирина, которая верила в сказки, закончилась. Осталась та, которая будет бороться.

Лида молчала несколько секунд. Потом кивнула.

— Хорошо. Тогда план такой. Первое: подаешь на развод. Второе: алименты на троих детей плюс беременность — это весомо. Третье: ты имеешь право на половину совместно нажитого имущества. Четвертое: его связь с любовницей — это не повод для развода по закону, но может повлиять на решение суда по детям, если докажем, что он создает нездоровую обстановку.

— У меня есть доказательства, — сказала я. — Фотография. Сообщения.

— Этого мало. Нужно больше. Нужно, чтобы он признался. Или чтобы она призналась.

Я посмотрела в окно. На Арбате начиналась жизнь — открывались магазины, выезжали лотки с сувенирами, бежали люди с кофе в бумажных стаканчиках. Обычный день. Для них обычный.

— Лида, — сказала я. — Я не хочу его денег. Я хочу, чтобы он оставил нас в покое. Чтобы девочки не видели его с ней. Чтобы он не приезжал пьяный под дверь. Чтобы я могла родить этого ребенка в тишине, без скандалов.

— А он хочет ребенка? — спросила Лида.

Я задумалась. Этот вопрос мучил меня всю ночь. Хочет ли он этого ребенка? Или для него существует только один ребенок — тот, которого носит Анастасия?

— Не знаю, — призналась я. — Вчера он сказал: «Это и мой ребенок». Но в его голосе не было радости. Только страх.

— Страх потери, — сказала Лида. — Мужчины не понимают, что теряют, пока не потеряют. А потом бывает поздно.

Она встала, подошла к окну. Стояла ко мне спиной, в своем сером жакете, с идеально уложенными волосами — Лида всегда была воплощением порядка. Но сейчас я видела, как напряжены её плечи.

— Ира, — сказала она не оборачиваясь. — Есть кое-что, о чем ты не знаешь. Я не хотела говорить, но теперь, видимо, время пришло.

Мое сердце пропустило удар.

— Что?

Она повернулась. В её глазах — боль. Сочувствие. И что-то еще, чего я не могу прочитать.

— Твой муж, Святослав Багрянцев, уже подал иск о разводе. Два месяца назад. Я узнала вчера, когда ты позвонила. Он обратился в другую коллегию, не ко мне. Хотел сделать это тихо.

Мир снова поплыл. Я вцепилась в подлокотники дивана, чтобы не упасть.

— Два месяца назад? — повторила я. — Но он... он был со мной. Мы ездили в Сочи. Мы... он говорил, что любит меня.

— Он готовил почву, — сказала Лида жестко. — Ира, прости, но твой муж — не дурак. Он знал про беременность Анастасии с самого начала. И он готовился уйти от тебя по-тихому. Чтобы ты ничего не получила. Чтобы девочки остались с ним — или чтобы ты сама отказалась от них.

Я не могла дышать. Воздух стал плотным, как смола. Каждый вдох — через силу.

— Но я беременна, — прошептала я. — Он не знал.

— Не знал, — кивнула Лида. — И это меняет всё. Суд будет на твоей стороне. Но, Ира... он не простит тебе этого ребенка. Потому что этот ребенок — его поражение. Ты забеременела сама, без ЭКО, без его помощи. Ты доказала, что твое тело способно. А он уже связал себя с другой.

Я смотрела на свои руки. На них не было кольца. Я сняла его вчера, положила в карман. Теперь я чувствовала, как оно давит на бедро через джинсы — тяжелое, холодное, ненужное.

— Что мне делать? — спросила я. Голос чужой, тонкий, как нитка.

— Бороться, — сказала Лида. — Но не за него. За себя. За девочек. За этого ребенка. Ира, ты сильная. Ты всегда была сильной. Ты просто забыла об этом, потому что