Измена. Вера, Надежда, Любовь - Елена Валерьева

Елена Валерьева

Измена. Вера, Надежда, Любовь

Глава 1. Ирина

Кабинет гинеколога пахнет стерильностью и почему-то карамелью. Я думаю, это медсестра тайком ела конфеты. Сижу на кушетке, обтянутой шуршащей бумагой, и сжимаю в руках направление на УЗИ, как бланк лотерейного билета. Бумага хрустит подо мной при каждом движении. Я стараюсь не двигаться.

— Поздравляю, Ирина Сергеевна, — голос врача ровный, будничный, но в глазах мелькает что-то человеческое, почти материнское. Она смотрит на монитор, потом на меня поверх очков. — Срок — восемь недель. Сердцебиение хорошее, сильное.

Я слышу этот звук. Быстрый, влажный, ритмичный — как копытца крошечного существа, которое уже стучится в мой мир.

— Но... как? — выдыхаю я. Мне тридцать семь. Три кесаревых. Двойная перевязка после третьих родов, которую сделали то ли халатно, то ли мой организм оказался сильнее хирургии. Я не верила в чудеса уже лет десять, с тех пор как перестала верить в Деда Мороза вместе с Верой.

А тут оно.

— ЭКО не понадобилось, — улыбается врач. Свет лампы бликует на её очках. — Бывает. Организм иногда сам решает, что ему нужно. Знаете, Ирина Сергеевна, я за двадцать пять лет практики такое видела... Вы просто подарок получили.

Подарок.

Я выхожу из клиники в сентябрьский воздух — прозрачный и холодный, как горный ручей. Солнце бьет в глаза, отражаясь от луж, и я машинально прикрываюсь ладонью. На безымянном пальце тяжело и привычно сидит платиновое кольцо с бриллиантом. Святослав подарил на десятилетие брака. Тогда он сказал: «Ты родила мне трех принцесс. Теперь дело за наследником».

Сказал с улыбкой. Но я видела его глаза.

Я иду к машине. Мои босоножки на низком ходу — я уже давно не ношу каблуки, спина болит после третьих родов, стучат по асфальту парковки. Ритм: тук-тук-тук. Как сердцебиение там, внутри меня. Восемь недель.

Сажусь в свой черный «Мерседес GLE». Включаю зажигание. Минуту просто смотрю в лобовое стекло. На детском кресле сзади валяется розовая резинка для волос — Любы, младшей. Ей четыре. Она потеряла уже сто тридцать семь таких резинок, я веду счет. На пассажирском сиденье — тетрадка Веры с двойкой по математике. На подлокотнике — заколка Нади в виде бабочки. Её любимая. Она обыщет весь дом сегодня вечером.

Мой мир состоит из розового, бантиков, кукольных домиков и бесконечного «мам, а где мои...».

И теперь там будет еще один.

Я вдруг смеюсь. Громко, на всю машину, запрокинув голову к потолку, где прилип кусочек пластилина — Вера лепила ёжика. Слезы текут по щекам. Я вытираю их тыльной стороной ладони, размазывая тушь, мне плевать.

Святослав.

Он хотел мальчика всегда. С первой беременности хотел. Когда родилась Вера, он сказал: «Ничего, следующим будет мальчик». Родилась Надя — он поцеловал меня в лоб и сказал: «Девочки — это нежно. Но сын нужен». Когда родилась Люба, он не сказал ничего. Просто долго молчал в родзале, потом вышел курить и не возвращался два часа.

Мы делали ЭКО. Четыре попытки. Каждая — как прыжок с тарзанки: вера, надежда, анализы, уколы, гормоны, мое тело, превратившееся в полигон для медицинских экспериментов. И каждый раз — тишина. Эмбрионы не приживались. Словно кто-то там, наверху, ставил мне диагноз: «Хватит. Ты сделала достаточно».

А потом мы сдались. Святослав сказал: «Бог дал трех дочерей, значит, так надо». Сказал ровно. Слишком ровно. Я знаю его двадцать лет, с первого курса университета. Я умею читать между его слов. Между той фразой читалось: «Ты не смогла дать мне сына».

И вот теперь такое.

Я включаю зажигание. Мотор мягко рычит. Из динамиков — тихая музыка, Надя слушала утром своего «Моргенштерна», я не выключила. Теперь там долбит какой-то рэп, но мне все равно. Я нажимаю на газ и выезжаю с парковки.

В голове уже прокручиваю вечер. Надо устроить праздничный ужин. Святослав вернется из офиса около восьми. Я заеду в «Азбуку вкуса», возьму тот самый ризотто с трюфелем, которое он любит, и шампанское. Себе — сок. Я не буду пить. Ни капли.

Я представляю его лицо. Представляю, как скажу. Сяду напротив, посмотрю в его серые глаза — такие же, как у Веры, — и скажу: «Святослав, у нас будет ребенок. И это...» — тут я сделаю паузу. Еще не знаю пол. Но я скажу: «И это то, о чем ты мечтал».

Я улыбаюсь так широко, что сводит скулы.

Въезжаю на эстакаду. Солнце слепит, и я опускаю козырек. На козырьке — наша семейная фотография в рамке-прищепке. Святослав, я, Вера, Надя, Люба. Все в белых рубашках, на фоне моря. Мы ездили в Сочи прошлым летом. Он тогда был почти счастлив. Почти.

«Почти» превратится в «наконец-то».

Я достаю телефон, чтобы позвонить ему прямо сейчас. Не могу ждать до вечера. Пальцы скользят по экрану. Нажимаю на иконку «Сообщения» — случайно, я хотела в контакты.

И там — новое. От неизвестного номера.

Фотография открывается не сразу. Сначала белый фон, потом прогружаются детали.

Ресторан. Дорогой. Белые скатерти, хрусталь, свечи в высоких подсвечниках. Я узнаю это место — «Белый лебедь» на Кутузовском. Мы там праздновали годовщину.

На фотографии двое. Они смеются. Смотрят друг на друга. И нет, это не просто смех — это та интимность, которую невозможно подделать. То, как она касается его руки. То, как он наклоняет голову к её плечу.

Святослав. Мой муж.

И женщина. Молодая. Лет двадцати пяти, может, двадцати семи. Русые волосы волнами падают на плечи. Глаза зеленые — даже через экран видно, какие яркие. Идеальный макияж, никакой усталости, никаких кругов под глазами. Идеальная грудь — не обвисшая после трех кормлений. Идеальная кожа. Идеальная улыбка.

И живот.

Аккуратный, круглый, натягивающий шелк её платья. Месяцев пять, не меньше.

Она держит его под локоть. Другую руку положила на этот живот. Защищает. Любуется.

Подпись.

Я читаю её один раз, но она врезается в мозг раскаленным клеймом:

«Это ваш муж и я, Анастасия. У нас скоро будет СЫН».

Три точки в конце. Словно она ставит многоточие, а не точку. Потому что история не закончена. Потому что это только начало.

Мир рушится не со звуком. Я всегда думала, что будет грохот, треск, крик. Ничего. Тишина. Абсолютная, ватная тишина, в которой я слышу, как бьется мое сердце. И второе сердце. Маленькое. Беспомощное. Восемь недель.

Руль выскальзывает из рук.

Я