успеваю подумать: «Только не это. Только не сейчас. Я не хочу умирать. И он не хочет. Мой сын».

Потому что я уже знаю. Это мальчик. Я чувствую. Это тот самый сын, которого он хотел. Которого он ждал. Которого он, оказывается, не ждал от меня.

Я выворачиваю руль вправо. Машина послушно ныряет к обочине. Бордюрный камень царапает диски — мерзкий скрежет, который я запомню навсегда. Я торможу. Глушу мотор. Телефон падает на коврик, экраном вверх, и эта фотография продолжает на меня смотреть.

Я смотрю на неё. На её живот. На его руку, которая лежит на спинке её стула — не на талии, нет, он осторожен, он всегда осторожен, но близко. Очень близко.

На её счастье.

На его счастье.

У него скоро будет сын.

А у меня?

Я смотрю в лобовое стекло. За ним — закатное небо. Оно уже не кажется мне красивым. Оно кровавое. Оно давит.

Я смотрю на свою руку, лежащую на руле. Платиновое кольцо. Бриллиант. Один карат. «Ты достойна большего», — сказал он тогда.

Оказывается, я не достойна даже правды.

Я вдруг замечаю, что плачу. Не так, как плакала от счастья десять минут назад. Нет. По-другому. Эти слезы — соленые, горячие, они текут не переставая, и я не могу их остановить. Мое тело рыдает само по себе. Плечи трясутся. Грудь сдавливает так, что невозможно дышать.

Я хочу выть. По-волчьи, на луну, которая еще не взошла, но уже давит из-за горизонта.

Вместо этого я сижу тихо. Смотрю на телефон.

И думаю: «Она знает мой номер. Она знает, кто я. Она хочет, чтобы я знала».

Анастасия.

Я не знаю её фамилии. Но я её запомню. Я уже запомнила каждую чёрточку её лица. И свой главный вопрос: как долго? Как долго это длится?

И второй вопрос: а он знает, что она мне написала?

Но третий вопрос — самый страшный — я даже не хочу формулировать. Он сидит где-то в животе, рядом с маленьким сердцем, и пульсирует болью:

Что мне теперь делать?

Я закрываю глаза. Прижимаю ладони к животу. К тому месту, где внутри меня — жизнь.

И шепчу:

— Прости меня, маленький. Прости, что ты родился в такой хаос.

Сентябрьский ветер раскачивает деревья на обочине. Кленовые листья падают на капот моего черного «Мерседеса». Они красные. Как кровь. Как закат. Как то, во что превратилась моя жизнь за одну секунду.

Я открываю глаза.

Телефон снова загорается. Новое сообщение. От того же номера.

Я не хочу его читать. Но пальцы сами тянутся.

«Вы не против, если я рожу в феврале? Кажется, ваш муж хочет присутствовать. Он так трогательно относится к этому ребенку. Не то что к вашим девочкам. Но вы и сами это знаете, правда?»

Мир исчезает.

Остается только этот экран. Эти слова. И тиканье часов на панели — 18:47.

За сорок минут до того, как я должна была накрыть праздничный ужин.

Глава 2. Марья Ивановна (няня девочек)

Марья Ивановна — или, как её называли девочки, «Маняня» — сидела на кухне в доме Багрянцевых и чистила картошку. Ей было шестьдесят два года, из них одиннадцать она работала в этой семье. Она знала Веру с пеленок, Надю — с первого крика, Любу — с той самой минуты, когда Ирину привезли из роддома.

И она знала Святослава.

Маняня вообще много знала. Например, она знала, что у Святослава бывают «поздние совещания» три раза в неделю, и что после этих совещаний он пахнет не кожей и бумагой, а чужими духами. Она знала, что Ирина спит в одиночестве по субботам, потому что муж «ездит на рыбалку» — хотя удочек у него никогда не было. Она знала, что Ирина плачет в ванной, когда думает, что никто не слышит.

Маняня всё это знала. И молчала. Потому что не её дело. Она — няня, а не семейный психолог.

Но сегодня что-то было не так.

Она смотрела в окно на сад, где кружились красные листья, и ждала Ирину. Хозяйка должна была вернуться от гинеколога. Маняня знала про ЭКО, про все попытки, про то, как Ирина надеялась на мальчика.

— Бедная, — вздохнула Маняня вслух. — Родить четвертого в ее возрасте... и ради кого? Ради мужа, который... — она не договорила, потому что в кухню влетела Люба.

— Маняня, а почему у тебя картошка плачет?

— Это не картошка, Любаша, это я плачу.

— А почему ты плачешь?

Маняня вытерла глаза фартуком. Картошка и правда была ни при чем.

— Так, солнышко. Глаза режет от лука.

— Но ты чистишь картошку, — Люба нахмурилась. В свои четыре года она была детективом почище Эркюля Пуаро.

— И лук был. Раньше. Ты просто не видела.

Люба подозрительно посмотрела на Маняню, потом на картошку, потом снова на Маняню.

— А мама скоро придет?

— Скоро, ласточка. Скоро.

Маняня снова посмотрела в окно. Черный «Мерседес» не появлялся.

Она думала о том, что скажет Ирине, когда та вернется. Поздравит? Или просто обнимет? Маняня не умела говорить красивых слов. Она умела только одно — быть рядом.

Иногда этого достаточно.

А иногда — нет.

Она положила очищенную картошку в кастрюлю с водой. Картошка булькнула, выпустила пузыри. Маняня посмотрела на неё и подумала: «Господи, дай ей сил. И дай ей мальчика. Хотя бы одного. Хотя бы для того, чтобы этот...» — она снова не договорила, но на этот раз потому, что услышала, как открываются ворота гаража.

Черный «Мерседес» заехал в гараж. Ирина вернулась.

Маняня вышла в прихожую встречать.

И сразу поняла: что-то случилось.

Ирина была бледна, как полотно. Глаза красные. Она прошла мимо Маняни, как сквозь пустоту, и поднялась наверх.

Маняня не пошла за ней. Она знала: когда человек хочет побыть один, не надо лезть.

Она вернулась на кухню, достала из шкафа старую икону Казанской Божией Матери — ту, что привезла из своей деревни двадцать лет назад — и прошептала:

— Господи, помоги ей. Помоги нам всем.

Икона молчала. Но Маняня чувствовала: её молитву услышали.

Она поставила картошку вариться.

И начала готовить ужин. Тот самый, который Ирина должна была готовить.

Потому что Маняня всегда знала, когда хозяйка не в силах.

Глава 3. Вера

Вера сидела в своей комнате на втором этаже и делала вид, что учит английские неправильные глаголы. На самом деле она слушала.

Она всегда слушала. Это было её суперспособностью — слышать то, что другие