* * *

В машине на обратном пути в «Плазу» Мария крепко сжимала руку мужа.

– Отвези меня домой, Тита.

– Именно туда мы и едем, tesoro.

– Я имею в виду Милан. Я не могу здесь оставаться.

Тита вздохнул:

– Бинг подаст на тебя в суд.

Мария вскинула голову:

– На меня уже подавали в суд.

Тита снова вздохнул. Он был почти уверен, что Мария говорит не всерьез, но понимал, что бури не миновать.

– Если ты уйдешь из Метрополитен-оперы, то никогда больше не ступишь на порог этого театра, а это обернется катастрофой для твоей карьеры. Бинг сделает все, что в его силах, чтобы погубить тебя.

– И что? Ничто не доставило бы мне большего удовольствия, чем бросить все, вернуться с тобой в Милан, стать синьорой Менегини и носить передник, как твоя мать.

Тита не потрудился ответить. Мария далеко не в первый раз угрожала стать домохозяйкой.

Машина подъехала к отелю. Увидев фанатов, дежуривших у входа, они прервали разговор. Мария надела темные очки и решительно направилась ко входу, толпа ринулась следом. Одной женщине удалось протиснуться мимо швейцара и сунуть ей в лицо блокнот для автографов.

– Простите, мадам Каллас, но это так много значит для меня. Каждый раз, слушая одну из ваших пластинок, я чувствую, что готова ради вас на все.

Женщина была ровесницей ее матери, но у нее было мягкое лицо, и она смотрела с таким восхищением и надеждой, что Мария обуздала гнев, подавила желание поскорее скрыться в отеле, остановилась и дала автограф.

Поклонница ахнула от восторга.

– О, большое вам спасибо. И удачи завтра! – крикнула она ей вслед.

Но Мария уже исчезла за вращающейся дверью.

В номере ее ждала Бруна. Она не видела статью в Time, но, взглянув в лицо Марии, поняла, что хозяйка расстроена.

– Я приготовлю вам ванну, мадам, и принесу горячего молока с корицей, как вы любите.

Мария покорно кивнула, и Тита понадеялся, что буря миновала. Но затем Бруна добавила:

– Звонил ваш отец, мадам.

Марию передернуло:

– Бруна, мы завтра же уезжаем домой. Начинай собирать вещи.

Горничная невозмутимо кивнула и удалилась в другую комнату, оставив Марию и Титу наедине. Тита смирился с предстоящей битвой.

– Как же так, Мария? Неужели ты хочешь отказаться от всего, ради чего ты столько трудилась, потому что твоя мать солгала журналисту?

Мария подошла вплотную к нему. Она была на добрый десяток сантиметров выше мужа, и ему пришлось поднять голову, чтобы взглянуть ей в глаза.

– В чем дело, Тита? Разве ты не хочешь поселиться со мной в Сирмионе и жить нормальной жизнью, как достопочтенные синьор и синьора Менегини?

Тита взял ее за руки.

– Я всего лишь пытаюсь тебе помочь. Мы оба знаем: если ты сейчас уедешь, то пожалеешь об этом.

Марию все еще трясло.

– Ты просто хочешь защитить свои инвестиции, – сказала она, выдергивая руки.

Тита был уязвлен. Она прекрасно знала, что эти слова всегда ранили его.

– Мария, я отказался от всего – от дома, семьи, работы, друзей, – чтобы стать мужем Марии Каллас.

Мария села на диван, и пудель запрыгнул ей на колени. Тита знал, что это хороший знак. Той успокаивал Марию, как никто другой.

– А что будет, когда я больше не смогу петь, Тита? Ты будешь рад остаться мужем Марии Каллас?

Тита сел рядом.

– Я всегда буду гордиться тем, что я твой муж. Но я буду разочарован, если завтра ты вернешься в Милан.

Мария встала и начала расхаживать по комнате, держа на руках Тоя.

– Но как я смогу петь, если все думают, что я чудовище, – и я об этом знаю?

Тита решил не говорить, что, по его мнению, она всегда пела лучше, когда изо всех сил старалась завоевать расположение публики.

– Carissima, когда ты начнешь петь, люди обо всем забудут.

Мария остановилась, ее глаза расширились от испуга, Той начал вырываться из слишком крепких объятий хозяйки.

– Но что, если именно сейчас все пойдет наперекосяк? Что, если у меня не получится?

Тита встал и сжал ее плечи. Она стала такой худощавой – просто кожа и кости. Он вспомнил нежную плоть молодой женщины, на которой он женился в Вероне девять лет назад. Иногда ему хотелось, чтобы она оставалась все той же крупной, плохо одетой девчонкой, которую всегда можно было утешить тарелкой пасты и мороженым. Ему нравилось смотреть, как она ест, как жадно поглощает кусок за куском, будто кто-то собирается отнять угощение. Она была простушкой, говорившей на старомодно-возвышенном итальянском оперных либретто. Эта девушка знала двадцать разных слов, обозначающих любовь, но не умела попросить разрешения отлучиться в дамскую комнату.

– Норма – это твоя коронная партия, Мария, – успокаивающе проговорил он. – Ты завоюешь расположение жителей Нью-Йорка точно так же, как Норма завоевала сердца своего народа. Возможно, будет немного сложнее, чем обычно, но ты примешь бой и победишь. Ты всегда побеждаешь!

Мария посмотрела на мужа сверху вниз. Увидев, что ее лицо начало расслабляться, он продолжил:

– Помнишь тот вечер в Ла Скала, когда фанаты Тебальди начали тебя освистывать? Ты остановилась и посмотрела им прямо в глаза… А когда спектакль закончился, тебя двадцать четыре раза вызывали на поклон!

Мария улыбнулась, как ребенок, которому рассказывают любимую сказку.

– Двадцать пять.

Тита задумался, не пора ли позвонить Бингу и сказать, что буря миновала, но вспомнил, что утро вечера мудренее, и решил подождать. Хотя в случае с Марией уместнее было бы вспомнить присказку о том, что не стоит брать на руки тигренка, пока ему не подрежут когти, и даже тогда нужно быть осторожным.

V

Бруна оглядела гардеробную, решая, куда поставить последний букет – гладиолусы высотой почти с человеческий рост. Она достала конверт и передала хозяйке. Мария сидела за туалетным столиком и накладывала макияж. Она вытащила карточку, прочитала содержимое, а затем продолжила наносить светлую основу на оливковую кожу.

Тита вопросительно посмотрел на нее в зеркало.

– Это от мэра. Он пишет: «Добро пожаловать домой», – рассмеялась Мария. – Как легко быть американцем, когда ты знаменит.

Раздался знакомый стук в дверь, и вошел Бинг с портфелем в руке.

– Я пришел пожелать вам удачи, мадам Каллас.

Мария подняла голову. По ее взгляду было понятно, что удача здесь ни при чем.

Бинг продолжил:

– В зале столько знаменитостей! На спектакль пришел весь цвет Нью-Йорка: мэр, миссис Астор, Эльза Максвелл и даже Марлен Дитрих. Люди часто говорят о «блестящих выходах», но меня в первый