для них это, похоже, хорошо не закончилось, – ее слова прозвучали слишком легко. Сама не зная, почему, она вдруг почувствовала раздражение. – Мама рассказывала нам одну историю. О двоюродной бабушке, у которой младшего брата убило шрапнелью во время войны. Он был ее единственным живым братом. Что бы ей ни говорили родные, она не могла его отпустить. Она носила его тело на себе, пока это не стало невозможно. – Суджин сглотнула. Ей послышалось, будто над ухом жужжат слепни. Она не сомневалась, что они с Мираэ однажды слышали голос этой двоюродной бабушки, много лет назад, она истерически кричала, когда Милкис оживала у них в руках. Это был ужасный вопль, исполненный животного ужаса. После этого они не воскрешали по меньшей мере год. – И вот моя двоюродная бабушка отрезала у брата палец и сожгла его тело. Она попыталась вернуть его к жизни.

Марк перестал крутить в руках пакетик с зубом. Он напряженно застыл.

– На мгновение ей показалось, что у нее получилось. Брат вернулся, он выглядел идеально. Никаких ран, пухлые щеки, как будто он не голодал месяцами. Но она не могла заставить его говорить. Он был здесь, но и не здесь. Если за ним не смотрели, он запихивал в рот пригоршни гравия. Каждую ночь его рвало землей, и он сидел в грязи, пока кто-нибудь не приходил его помыть.

– Он умер. Снова, – выдохнул Марк.

– Да. А усилия, которых потребовала эта магия, убили мою двоюродную бабушку – через несколько месяцев после воскрешения. К моменту, когда она умерла, тело у нее было покрыто синяками, а из носа постоянно шла кровь. По крайней мере, так мне рассказывали.

Суджин не знала, сколько в этой истории было иносказанием – маминой попыткой заставить дочерей соблюдать осторожность.

– Папа не переживет еще одну потерю, Марк, – сказала она так тихо, что он наклонился вперед, прислушиваясь. – Я знаю, не переживет. Поэтому я не могу это сделать.

Ее удерживало не только то, что она могла пострадать сама – причина крылась и в том, что сказала сама Мираэ. Однажды после смерти мамы сестры сидели в ее комнате. Отец тогда почти не выходил из своей спальни, забыв о родительских обязанностях. Лампы не горели, но свет полной луны просачивался сквозь занавески и озарял комнату легким коралловым сиянием.

– Мы можем все исправить, — произнесла Суджин по-корейски, к этому языку она обращалась, когда чувствовала себя уязвимой. Она проговорила это плача, сжимая руку Мираэ. Это была не попытка убедить сестру, а мольба. – Мы можем проверить урну. Возможно, что-то осталось. Мы вернем маму, если сделаем это вместе.

– Для кого? – спросила Мираэ.

– Для всех нас. Для папы.

Мираэ покачала головой.

– Ты врешь, – ответила она. – И такую ложь я не могу простить.

Мираэ совсем исключила любую возможность спора. Суджин больше никогда не заговаривала о воскрешении.

– Ненавижу все это, – произнесла она. На глаза выступили слезы, и она усиленно заморгала, чтобы сдержать их.

Марк поднял руку, словно хотел погладить ее по щеке так, как мог бы сделать лет десять назад. Но передумал и опустил руку: она с глухим стуком легла на стол.

– Мне очень жаль.

Суджин не знала, что сказать. Она забрала пакетик с зубом сестры из его расслабленных пальцев и снова спрятала его в ящик стола.

Глава 4

В лето, когда Мираэ исполнилось шесть, у нее выпало пять молочных зубов за неделю. Первый выпал во сне. Она проснулась, и он лежал на подушке рядом с пятнышком крови, разбавленной слюной. Второму и третьему, которые были расшатаны достаточно, чтобы качаться, когда она свистела, понадобилось совсем немного помощи. Мама попробовала обвязать их ниткой, одной рукой придерживая Мираэ, а другой ухватив нитку. Она сказала: «Раз, два, три» – а затем принялась щекотать дочь. Мираэ запрокинула голову от смеха, а зубы, привязанные к нитке, остались болтаться на ней.

Последние два выпали в церкви, когда она играла с Суджин и Марком. Они были единственными детьми в приходе, и их всегда пораньше отпускали с молитвы, так что они резвились на детской площадке под звуки гимнов, которые пелись на возвышенном, звучном корейском. Забираясь на горку, Мираэ оступилась, ударилась лицом о металлический край и рассекла губу. Она выплюнула два нижних зуба и всхлипнула, Суджин побежала за мамой, а Марк вытер кровь с ее рта рукавом своей тщательно отглаженной парадной рубашки.

Мираэ в тот вечер была безутешна. Семья Марка зашла в гости, и Мираэ слышала, как взрослые разговаривают внизу. Хотя окна держали широко открытыми, дом пропах обжаренной свиной грудинкой.

Мираэ, однако, не была голодна, она даже не знала, получится ли у нее жевать. Она подошла к зеркалу и открыла рот, вспомнив о койоте из старых воскресных мультиков – у него зубы выпадали, и рот напоминал клавиатуру пианино. Она закрыла лицо руками.

– Ну же, не так все плохо, – сказала Суджин, хотя на ее личике отразилось беспокойство, словно она увидела свое будущее, и оно ей не понравилось. Суджин и Марк были на год младше Мираэ, и у Суджин все молочные зубы еще оставались на месте.

Марк присел напротив Мираэ.

– Давай посмотрю.

На нем был мамин сиреневый кардиган с блестками, а его рубашка отмокала в уксусе, чтобы вывести с нее следы крови. В этот кардиган поместилось бы два Марка Муна, так что он походил на тропическую ящерицу, которой велика ее кожа.

Мираэ покачала головой.

– Ты не одна, знаешь. Хочешь, свои покажу? – Он широко открыл рот, и действительно, у него не хватало одного клыка, а из десны только-только показался белый кончик нового зуба. – Я могу в него свистеть. – Он немного посвистел в доказательство.

Мираэ поглядела на просвет между его зубами и затем неохотно открыла рот, давая Марку и Суджин возможность посмотреть.

Марк тут же рассмеялся. Суджин толкнула его локтем в бок, пытаясь заставить замолчать, но он рассмеялся еще громче.

– Ты обещал, что не будете смеяться! – обиженно вскрикнула Мираэ, хотя он ничего такого не обещал. Но Суджин тоже улыбнулась, так заразительно он хохотал. Мираэ это не порадовало.

Марк медленно выпрямился, его лицо по-прежнему сияло.

– Извини. Все и правда не так плохо.

Мираэ недоверчиво хмыкнула, а Марк задумчиво почесал подбородок и произнес:

– Вот что я тебе скажу. – Он открыл рот и толкнул языком один из передних молочных зубов. Он уже был расшатан, так что легко подался вперед, словно дверца для собаки, прикрепленная за верхний край.

– Что ты делаешь? – спросила