не может адекватно пользоваться своими правами, а поэтому его следует рассматривать «как неполноценное юридическое лицо, которое, пока оно входит в поток цивилизации, требует защитных мер»[301].

Эта забота об индейцах преследовала одну негласную цель. Как мы увидим позже, Одриа пытался последовать примеру Перона: он хотел легитимировать свою диктатуру с помощью демократических выборов, а для этого ему нужны были голоса, много голосов; более того, новый электорат, целые толпы новых граждан, ищущих голос, который станет их представлять. Вот почему на выборах 1950 года он поднял на щит индихенизм, и потому же на выборах 1955 года он узаконил женское избирательное право. Как и Эрнандес Мартинес, Одриа показал, что деспот может использовать индихенизм и феминизм, чтобы замаскировать реакционную природу за прогрессивным жестом.

Обострение индихенизма и культурный национализм в Эквадоре

Пока в Перу борьбу за индихенизм вели интеллектуалы-апристы и индихенисты, а затем – лидеры военного переворота, в Эквадоре происходило нечто совершенно иное, исключительное для Американского континента: самыми ярыми индихенистами стали женщины коренных народов. Индихенизм в Эквадоре был делом прежде всего индейцев, индейских женщин, а не только метисов или белых, которые теоретизировали или фантазировали андские революции из Ла-Паса или Лимы. В этом заключалась особенность эквадорского случая. Там коммунисты сделали то, что не удалось сделать Мариатеги в Перу: они обратились к коренному населению, привлекли его в партию, подтолкнули к восстанию и, наконец, превратили его в мощного союзника.

Коренное население Эквадора страдало от огромной несправедливости со времен Элоя Альфаро. Этот военный-якобинец отобрал землю у церкви, но вместо того, чтобы раздать ее индейцам, оставил в руках арендаторов, связанных с Либеральной партией. Эти изменения не только не улучшили условия жизни индейцев, но и ухудшили их. Новых хозяев их благосостояние совсем не заботило, их интересовала только прибыльность инвестиций. А если речь шла о том, чтобы сделать инвестиции выгодными, то рациональнее всего было увеличить рабочий день, снизить зарплату и уменьшить площадь жилья – т. н. уасипунго. Эти злоупотребления время от времени вызывали протесты, но любой намек на восстание с легкостью подавлялся. Старые либералы все еще имели влияние в армии, и достаточно было пары телеграмм, чтобы какой-нибудь эскадрон сжег хижины, усмирил бунтовщиков и даже проучил индейцев пулеметными очередями – эту ужасающую реальность откровеннее некуда обличил в своем романе «Уасипунго» Хорхе Икаса.

Однако в конце 1930 года один из таких бунтов, эпицентр которого находился в Каямбе, недалеко от Кито, привел к первой крупной мобилизации коренного населения, выступившего с походом к столице страны. Во главе маршей – и это очень важно – стояла Долорес Какуанго, предводительница индейского движения, которая с тех пор играла важную роль в деятельности Коммунистической партии. Она была не единственной женщиной, игравшей ведущую роль в те дни. Другая жительница Каямбе, Трансито Амагуанья, вынесла на щите с тех маршей идеи коммунизма и феминизма. В знак протеста она двадцать шесть раз прошла пешком от Каямбе до Кито и пропагандировала первую забастовку сельскохозяйственных рабочих в Ольмедо. Амагуанья прекрасно понимала, что индианки являются жертвами двойной эксплуатации: она начиналась утром на асьенде хозяина, а заканчивалась вечером прислуживанием мужу. Освободить индианку значило избавить ее от этих двух тягот: принудительного труда в уасипунго и за его пределами, а также от постоянной угрозы сексуализированной агрессии со стороны землевладельцев.

В 1944 году Долорес Какуанго, Трансито Амагуанья, Нела Мартинес и Хесус Гуалависи основали Федерацию эквадорских индейцев (FEI) – близкую к Коммунистической партии организацию, основной целью которой была борьба за права жителей уасипунго, и в частности за их право на землю. Они хотели добиться экономического освобождения индейцев; повысить их культурный и моральный уровень, не разрушая обычаев и институтов; укрепить единство Эквадора и установить связи со всеми коренными народами Америки. Эти изменения в политической сфере отразились на культурной практике. Ведь эквадорский коммунизм отныне утратил свои универсалистские и интернационалистские устремления, включая тенденцию к геометрической дегуманизации, и полностью гуманизировался, установив тесную связь между белым, индейцем и монтувио[302]. Если в 1920-е годы такие левые писатели, как Пабло Паласио, щеголяли самым изысканным космополитизмом, а более универсальные авангардисты и враги национализма вроде дадаистов пользовались среди левых поэтов огромным влиянием, то с 1930 года все изменилось.

После того как индианки заняли видное место в политике, писатели-коммунисты забыли о формальных экспериментах, метафизических играх и космополитизме и радикально гуманизировали свои произведения. Они стали отдавать предпочтение не абстракции и авангардизму, а социальному реализму и народной национальной эстетике. Эквадорские коммунисты 1930-х годов не были, как в Аргентине, евреями или иммигрантами, врагами мелодраматического патриотизма Перона; то были авторы сборника «Те, кто уходят» Деметрио Агилера Мальта, Энрике Хиль Гилберт, Хоакин Гальегос Лара и другие члены Гуаякильской группы, Альфредо Пареха Дьескансеко и Хосе де ла Куадра, чьи строго реалистичные произведения вращались вокруг жизни чоло и монтувио. Они считали, что литература должна нести пользу обществу и защищать его; она должна быть портретом национальности, верным земле и ее народу. Как отмечал критик Вилфридо Корраль, они требовали литературы, которая обращалась бы к «реалиям их среды, обладающим исторической ценностью: индейцам, классам безымянных»[303].

Однако лучшим выразителем этого эстетического идеала стал не Гальегос Лара, а романист Хорхе Икаса, который в наибольшей степени определил контуры виктимности и проект требований американского индихенизма. Его роман «Уасипунго», опубликованный в 1934 году, с беспрецедентным успехом воплотил в себе претензии самого радикального индихенизма. Ни один другой эквадорский роман XX века не оказывал такого воздействия на читателей; ни один не читался и не обсуждался с таким интересом за рубежом; ни один не выражал так грубо и эффектно то, что Бенхамин Каррион назвал «частицей универсальной боли, трогающей нас и в нас кипящей»[304]. Сила романа Икасы заключалась в ясности, с которой он подтвердил все теории, догадки и предрассудки той традиции мысли, которая началась с Хосе Энрике Родо. В романе проявились все клише стремившегося к отмщению американизма: эксплуатация индейцев белыми, дегуманизация туземного рабочего, моральная гнилость белого и – самое главное – пособничество местного эксплуататора иностранному капиталу. Роман «Уасипунго» соединил все эти элементы с точностью часовщика и суровой строгостью натуралиста.

В этой картине несправедливости индеец представал жертвой колониального общества; инструментом для обогащения белого; вещью, которую можно испортить, эксплуатировать или пожертвовать в обмен на малейшую прибыль. Женщины в ней были всего лишь объектами; няньками белых детей или сексуальной утехой своих хозяев. Если приходской священник воздействовал на них религиозными уловками, то полицейский комиссар – кнутом. Жизнь индейцев, лишенных лекарств, достаточного количества пищи, времени на уход за детьми, земли, дошла до невыносимой мерзости. Автор «Уасипунго» не скупился на жуткие подробности: кишащие личинками ноги; индейцы раскапывают гнилой труп коровы, чтобы получить