Ваш вклад пять тысяч возвращается вам с формальной записью «вклад не реализован, инвестор отказался от участия до начала коммерческой деятельности». С октября или, лучше, с июля восемьсот восемьдесят первого вы оказываете Морозкину консультационные услуги по договору возмездного оказания. Ежемесячное вознаграждение — допустим, пятьдесят рублей. С июля по декабрь — триста рублей ретроактивно, по одному квартальному платежу. Всё документально, с расписками, с записями в торговых книгах товарищества.

— Это законно?

— Законно полностью. У меня есть два аналогичных прецедента в Казанской судебной палате: восемьсот семьдесят шестого года купец Нижегородский (не путать с городом — фамилия) и восемьсот семьдесят восьмого года мещанин Тимофеев из Чистополя. Оба городские головы своих уездов, оба в коммерческом соучастии, оба переоформили ретроактивно. Оба прошли. У меня копии решений в конторе — к вечеру принесу.

— А ретроактивность, Артемий Николаевич? Это — юридически чисто?

— Ретроактивность здесь — не юридическая фикция, а корректировка документальной формы. Фактически вы с самого начала не получали дохода от товарищества — товарищество не прибыльно, у него ещё нет производства. Ваши пять тысяч были внесены, но не пущены в дело, они на счётах товарищества. Мы их возвращаем. Оформляем консультационные услуги задним числом — это корректировка, а не подмена. У Пивоварова есть метод делать такие переоформления аккуратно.

Сычёв записывал. Я смотрел на Белкина.

— Артемий Николаевич. Сколько потребуется времени?

— Сегодня составим черновик новой редакции договора товарищества. Сегодня же в три часа показываем Пивоварову. Он внесёт правки, заверит. Морозкина вы вызовете до двух часов — нужна его подпись. К вечеру — полный комплект: новая редакция, расписка о возврате вашего вклада, договор оказания услуг с приложением ежемесячных расписок, выписка из торговых книг. Сопроводительное письмо-ответ Долгушину я напишу к утру двадцать восьмого. К четвергу тридцатому числу пакет у губернатора.

— Срок до двенадцатого января. У нас с запасом тринадцать дней.

— У нас с запасом столько, чтобы успеть, если что-то сбойнёт.

— Хорошо. Пошлите сейчас за Морозкиным.

Морозкин пришёл в двенадцать дня. В том самом шубе, в которой вчера ехал из Глинок; воротник припорошён мелкой изморозью — холодное солнце на улице иней сушило быстро, но под подбородком он остался. Снял шубу. Сел. Слушал.

Белкин объяснил за пять минут, коротко, без юридических красот — как Белкин умел объяснять купцам.

Морозкин выслушал. Не задал ни одного вопроса по ходу. Это у него была манера в серьёзных делах: слушать до конца, потом говорить.

Когда Белкин закончил, Морозкин произнёс:

— Переоформим.

— Савва Парфёнович, — сказал я. — Мне важно, чтобы вы это не делали просто потому, что я в беде. Вы сегодня берёте на себя весь коммерческий риск. Мой вклад пять тысяч был гарантией вам, что я в этом деле всерьёз. Теперь гарантии нет.

Морозкин посмотрел на меня прямо.

— Павел Андреевич. У меня гарантия другая. У меня дома, на столе, со вчерашнего вечера лежит первый кирпич. Завёрнут в холстину. Сегодня утром я его положил рядом с рамкой, где у меня портрет отца. Сорок лет батя мечтал о здешнем кирпиче. Я двадцать лет ждал и не брался. Вчера взялся, и — есть первый. Это гарантия, которой хватит на весь риск, сколько его есть, даже если все пять тысяч пропадут. Они ваши — я их верну вам к завтрашнему утру в расписке. Это моё обязательство. Что касается вашего соучастия — оформим как консультационные услуги. Документы подпишем. Прибыль я вам буду выплачивать наравне с тем, как если бы вы оставались пайщиком. Это — моё слово; его в бумагах нет, но есть между нами.

Белкин тихо делал пометки в тетради.

— Прибыль как пайщику, — произнёс я. — Это — щедро, Савва Парфёнович. Договор оказания услуг такого не предполагает.

— Не предполагает, — согласился Морозкин. — Это я от себя. Договорённость вне документа. Будете у меня получать то же, что получали бы как пайщик, пока дело работает. Это — моё обязательство, личное. Я его держу.

Я посмотрел на него.

Морозкин был человек купеческой формальной сдержанности — за полтора года знакомства я увидел его открытым три раза, и каждый раз этот открытый Морозкин был сильнее, чем формальный. Сейчас — четвёртый.

— Савва Парфёнович, — произнёс я. — Ваше слово принимаю. Благодарю.

Я протянул руку. Он пожал. Рукопожатие в кабинете городской управы Бережанска двадцать седьмого декабря тысяча восемьсот восемьдесят первого года, в двенадцать двадцать пополудни, при двух свидетелях (Сычёв и Белкин), между городским головой и старшим купцом города, — стояло выше любой расписки, которую Пивоваров заверит сегодня вечером.

Белкин тихо произнёс:

— Предлагаю документально всё оформить сегодня. Черновики готовлю к двум часам, к трём у Пивоварова.

— Оформляйте, Артемий Николаевич.

Морозкин надел шубу. У двери повернулся:

— Павел Андреевич.

— Да.

— Тарас Лукич думает, что он сегодня победил. Он нас завтра удивит.

— Удивит, Савва Парфёнович. В том и смысл.

Он вышел.

Остаток понедельника и весь вторник двадцать восьмого числа прошли в юридической мобилизации. Белкин с Сычёвым составили черновик новой редакции договора товарищества, расписку о возврате моего вклада, договор оказания консультационных услуг с приложением ежемесячных расписок (задним числом) и выписку из торговых книг товарищества (у Пивоварова в конторе с лета вёлся отдельный журнал для этого товарищества, туда внесли коррективы).

В три пополудни двадцать седьмого мы с Белкиным и Морозкиным были у Пивоварова. Пивоваров прочёл все документы, внёс несколько мелких правок (где-то уточнил формулировку, где-то сменил слово «соучастие» на «участие в управлении»), заверил печатью нотариальной конторы. Подписали все: я, Морозкин, Пивоваров как нотариус. Белкин — как присяжный поверенный обеих сторон, с отдельной припиской о том, что его участие сторонами согласовано и гонорар отдельный.

Всё вышло в двух экземплярах. Один — Пивоваров оставил в своём архиве (официальная копия). Второй — Морозкин взял в своё хранилище. Третий — мой, я взял в кабинет управы, в запертый ящик стола, где лежит дело номер восемьсот сорок семь и акт о провокации.

К шести вечера двадцать седьмого я был готов идти на ёлку, но вместо ёлки зашёл в кабинет управы — Белкин обещал к вечеру принести черновик сопроводительного письма Долгушину.

Он его принёс. Две страницы, вежливые, аккуратные, с точными ссылками на законы и приложения. Я прочёл. Одну фразу исправил в начале — слишком угодливую, заменил на нейтральную. Остальное — как есть.

К восьми вечера двадцать седьмого Сычёв уже