было не удовлетворение, а рабочая оценка сложного хода, который зять, совершенно лояльный и вместе с тем чуждый родственным эмоциям, исполнил строго по своему профессиональному расчёту.

— Хорошо, Евгений Никитич.

— Спокойной ночи, Тарас Лукич.

Мальцев встал, собрал бумаги в пакет, вышел. В приёмной его ждал Пётр Тарасович — с которым у Мальцева за двенадцать лет брака не было почти никаких личных разговоров, только совместные деловые поручения. В молчании они вышли и сели в сани.

Гордеев остался с Трофимовым.

— Через две недели у Стрешнева в кабинете будет серьёзно, — произнёс Трофимов.

— Через неделю, — поправил Гордеев. — Не больше.

Двадцать седьмого декабря, в понедельник, я пришёл в управу в девять часов утра.

С собой у меня был петербургский конверт, который со вчерашнего вечера лежал на каминной полке моего домашнего кабинета. Я его не вскрывал — не по откладыванию, а по сознательному решению: вчерашний день должен был закончиться первым кирпичом и ужином с семьёй, а не служебным бумажным ударом.

Сегодня — служебный час. Я положил конверт на стол. Взял нож для бумаги. Распечатал.

Один лист. Плотная казённая бумага «по форме», с печатью Департамента общих дел губернского правления в верхнем правом углу. Шрифт канцелярский, по трафарету, с пустыми местами, заполненными от руки.

'Его Высокоблагородию городскому голове города Бережанска Павлу Андреевичу Стрешневу.

Уведомление.

Губернское правление доводит до Вашего сведения, что по поступившим из Министерства внутренних дел сведениям у губернского правления возникли основания предполагать возможное нарушение Вами статьи 62 Городового положения 16 июня 1870 года, предусматривающей запрет для лиц, занимающих выборные городские должности, участвовать в коммерческой деятельности на подведомственной территории в качестве пайщика либо владельца коммерческого предприятия.

На основании статьи 109 указанного положения Вам предписывается в срок не позднее 12 января 1882 года представить в губернскую управу письменные объяснения по существу указанных сведений с приложением подтверждающих документов (копия устава товарищества, копия договора о Вашем участии, выписка из торговых книг, иные документы по Вашему усмотрению).

Непредставление объяснений в указанный срок, равно как и недостаточная полнота документов, может послужить основанием для принятия в отношении Вас мер, предусмотренных законом.

Советник губернского правления М. П. Долгушин.

27 декабря 1881 г., г. Казань.'

Я перечитал. Шестьдесят пятая статья, тридцать пять слов в предписывающей части, срок — две недели (до двенадцатого января). Всё «по форме», корректно, без угрозы, но с ясным обозначением: расследование уже начато, Стрешнев — объект его.

Я отложил лист.

Удар пошёл. Как я и предполагал, с паузой в пять недель после провокации восемнадцатого ноября — ровно той паузой, которая нужна Мальцеву, чтобы съездить к тестю, забрать на себя всю подготовку доноса и параллельно провести его через министерство. Темп — точный.

Я взял колокольчик со стола. Короткий звон.

— Никифор.

— Слушаю, Павел Андреевич.

— Звоните немедленно Фёдора Игнатьича. И посыльного за Артемием Николаевичем. Пусть приезжает срочно.

— Есть.

Никифор вышел. Я стоял у окна, смотрел на Соборную. В девять утра уже светло. Фонари погашены. Снег на мостовой утоптанный, с жёлтыми следами у фонарей. Из трубы напротив — тонкий вертикальный дым; устойчивая антициклонная погода, температура минус двенадцать, день обещает быть ясным.

Моё тело, которое последние пять месяцев стало привычным к Ракитину, сейчас работало отлично. Пульс не поднимался. Дыхание ровное. Никакого «отскока», как после провокации Расторгуева. На этот раз удар был не неожиданным, а предсказанным, и в ответ я собирался в ту минуту, когда колокольчик ещё не остыл у меня в руке.

Через десять минут вошёл Сычёв.

— Павел Андреевич.

— Фёдор Игнатьич. Прошу, читайте.

Я передал ему лист. Сычёв сел за малый стол у окна, надел пенсне, читал медленно, как он читал все казённые бумаги в первый раз. Закончив, снял пенсне, протёр платком, надел снова.

— Это — Мальцев.

— Зять?

— Он. Больше некому. Пётр Тарасович съездил, и привёз. Формулировка — министерская, не губернская; губерния только оформила транзит. Решение принималось в Петербурге.

— Сколько у нас времени?

— Две недели. До двенадцатого. Это — тот срок, который губернатор обязан дать: меньше нельзя, больше — губернский чиновник даёт, только если сам в деле замешан. Долгушин — человек ровный, не замешан. Две недели — честно, по закону.

— Артемий Николаевич будет через сколько?

— Я послал Прохора в его контору. Приедет к десяти.

— Хорошо. Пока он едет — садимся думать.

Сычёв достал из внутреннего кармана записную тетрадочку (его неизменная, в чёрной коленкоре, с которой он ходил на все важные разговоры). Открыл. Приготовил перо.

— Статья шестьдесят два, — произнёс я, — если я её помню правильно, запрещает совмещение выборной городской должности с коммерческим соучастием на подведомственной территории.

— Подведомственная территория — город Бережанск. Кирпичный завод — в селе Глинки, пятнадцать вёрст. Формально — уезд, не город. Подведомственная мне территория — только внутри городской черты.

— Павел Андреевич. — Сычёв помедлил. — Это формально верно. Но Долгушин с этим в губернском правлении выдержит спор только если у нас будет прямая бумажная база. Казанские судейские за последние десять лет такие дела несколько раз пробовали — и «уезд — не город» работало как защита не всегда. В Городовом положении есть пометка о «подведомственной территории» в широком смысле, что толкуют по-разному.

— Значит, «уезд — не город» — первая линия, но ненадёжная.

— Так точно. Вторая линия — крепче: ваше формальное участие в товариществе. Если вы — не пайщик, а наёмный управляющий за вознаграждение, статья шестьдесят два вас не касается.

— А я — пайщик.

— Пайщик на двадцать процентов, пять тысяч рублей, с 10 июля 1881. Договор у Пивоварова.

В дверь постучал Никифор.

— Павел Андреевич, Артемий Николаевич.

— Просите.

Вошёл Белкин. В своём чёрном сюртуке, с портфелем. Запыхавшийся, с морозным румянцем; видимо, шёл пешком от конторы. Снял пальто.

— Павел Андреевич. Фёдор Игнатьич.

— Артемий Николаевич. Садитесь. Вот предписание из губернии. Прочтите.

Белкин прочёл. Не торопясь. Один раз, и ещё. Положил лист на стол. Провёл двумя пальцами по правому бакенбарду.

— Это серьёзно.

— Серьёзно.

— По первой линии защиты — «уезд не город» — я с Фёдором Игнатьичем согласен, рискованно. Казанская палата дважды за последние пять лет такие доводы принимала, но дважды и отклоняла. Пятьдесят на пятьдесят. На одну линию защиты так не кладут.

— Вторая линия?

— Переоформление товарищества. Вы выходите из пайщиков. Морозкин остаётся единоличным.