не вдумываясь в слова, но чувствуя интонацию. Некоторые мамы крестились на каждом упоминании «Господь» или «Христос». Ванюша, который до того тянулся к свечке, тихо вышел из опасной зоны и встал рядом с матерью.

Краснов прочёл двадцать стихов. Закончил: «…и возвратишася пастырие славяще и хваляще Бога о всех, яже слышаша и видеша, яко же глаголано бысть к ним». Закрыл книгу. Повернулся к Серафиму.

— Аминь, — произнёс Серафим.

— Аминь, — повторили взрослые.

— А теперь, — сказал Краснов, — сделаем хоровод. Все, кто хочет, беритесь за руки вокруг ёлки. И идём по кругу.

Дети сразу заспорили, кто с кем за руку. Матери разводили. Образовалось два круга — один внутренний, маленький, из самых смелых, другой внешний, побольше, с более осторожными. Между кругами получилось кольцо взрослых.

Краснов завёл святочную:

«Ой, коляда, коляда, пришла коляда накануне Рождества. Мы ходили, мы искали коляду-господу…»

Я эту песню в первой жизни Ракитина никогда не слышал. В девятнадцатом веке в поволжском уезде это был простой народный колядный запев, знакомый всем, — женщины и многие дети стали подпевать со второй фразы. Круги медленно пошли по движению солнца. В зале стало шумно, но не беспорядочно, а ровно и радостно. Запах хвои, немного воска, немного детских валенок — смесь, которая у меня отпечаталась в памяти на следующие пятьдесят лет жизни.

Я стоял у стены, не участвуя. Городскому голове не полагалось в хороводе — не по запрету, а по ощущению меры. Рядом со мной стоял Серафим, тоже не в кругу. Мы оба смотрели.

— Павел Андреевич, — произнёс Серафим тихо, не оборачиваясь.

— Да, отец Серафим.

— У детей сегодня ночью будут хорошие сны. Это стоит вашей минуты.

— Я тоже так думаю.

Хоровод шёл около пяти минут. Потом Краснов остановил движение, дети запыхались, стали смеяться.

Я не видел, в какой момент в зал вошла Аграфена Тихоновна.

Я её увидел, когда уже остановился хоровод и дети начали расходиться по залу. У дальней стены, наискось от ёлки, в своей чёрной шубе и сером платке, с выражением лица, которое у неё бывало только когда она наблюдала что-то важное и решала, как это внутри себя оценить, — стояла Аграфена. Я не знал, давно ли она пришла.

Я не звал её. Я и не думал её звать: зимним вечером, в двух километрах от её дома, через мороз, шестидесятичетырёхлетней женщине приходить на детский праздник для нижнего города — странно просить. Но Глафира, видимо, сказала ей, куда я пошёл, и Аграфена сама пришла.

Я не двинулся в её сторону. Она бы меня не оценила, если бы я к ней сразу подошёл; у Аграфены такие моменты полагалось переживать про себя, не разделяя.

В эту минуту к Аграфене подошёл маленький мальчик — года четыре, может, пять — в коричневой курточке и с красным носом. Он её не знал. Не мог знать: Аграфена в нижнем городе не бывала никогда. Он просто подошёл к ней, потому что она стояла ближе всего к углу, куда он забежал, играя с кем-то.

Мальчик взглянул на Аграфену снизу вверх. Аграфена смотрела на него сверху вниз.

Прошло несколько секунд, показалось — больше. Я через весь зал видел этот крошечный треугольник: шестидесятичетырёхлетняя вдова, которая пятнадцать лет носит в сером платке половину своей молчаливой жизни; четырёхлетний мальчик с Жигулёвской, только что впервые увидевший горящую ёлку; и ёлка между ними, тихо пахнущая хвоей и тающим воском.

Аграфена сделала движение рукой к карману шубы. Вынула оттуда свёрточек в бумажке. Развернула. Это был домашний пряник Глафириного изготовления — квадратный, толстый, с лёгкой глазурью сверху. Пряник, который Аграфена, видимо, взяла из дому для себя, положила в карман по привычке (у неё была привычка брать сладкое про запас, «вдруг кому-нибудь пригодится»).

Она протянула пряник мальчику.

Мальчик оглядел пряник. Перевёл глаза на Аграфену. Она молча показала ему: бери. Он взял пряник двумя руками. Сказал: «Спасибо».

Аграфена не ответила. Она молча наклонилась — медленно, потому что в её возрасте уже не наклоняются быстро, — и перекрестила мальчика в лоб. Большим пальцем, мелко. Это был её фирменный крест, которым она прощала и благословляла всех, кто был ей дорог.

Мальчик убежал с пряником обратно в общую толпу детей. Аграфена выпрямилась. Она не искала меня глазами. Но я стоял напротив, и, наверное, она меня видела краем.

Без четверти семь начали раздавать подарки. Краснов с двумя учениками воскресной школы стоял у стола, брал из ящика по одному пряничному свёрточку и по три сушки в бумаге, подавал выходящим. Дети подходили по очереди, брали, говорили «спасибо» (кто умел), отходили.

Я стоял рядом, кивал каждому. На лица смотрел — в них было всё разное: у кого-то восторг, у кого-то смущение, у кого-то особенная серьёзность. Одна девочка лет шести, с прямыми русыми волосами под платком, взяла свой свёрток, задержала взгляд на нём секунду, потом подошла к женщине у стены (это была, я понимал, её мать) и протянула свой пряник ей.

— Тебе, мам.

Мать посмотрела на дочь. Взяла пряник. Отвернулась к стене, и я видел по её плечам, что она плачет, но плачет молча, тихо, так, чтобы не заметно. Дочь стояла рядом и держалась за материнскую юбку.

Я отошёл. Этот момент был не мой.

Родные уходили постепенно. К половине восьмого зал опустел. Остались Краснов, Серафим, Аграфена, двое учеников-старшеклассников и я. Свечки на ёлке Краснов начал задувать — по одной, осторожно, чтобы воск не капнул на хвою. Гасил справа налево, по ходу снизу вверх. Чем меньше свечек оставалось, тем светлее казался зал обычным — потому что масляные лампы на стенах горели весь вечер, но при свечах казались неважными, а теперь снова приняли на себя освещение.

Последнюю свечку задули в семь двадцать.

Аграфена подошла ко мне. Я её ждал — хотя и знал, что она подойдёт не с комментарием, а с кратким словом, которым в русской деревне старшие обозначают свою оценку, и не обязаны объяснять дальше.

— Павлуша.

— Да, Аграфена Тихоновна.

— Хорошо придумал.

— Спасибо, Аграфена Тихоновна.

Она ничего не добавила. Ни «но ты помни», ни «но впредь не забывай», ни «а на Пасху опять подумаешь». Просто — «хорошо придумал», и на этом всё. За тридцать пять лет, которые Аграфена в своей жизни оценивала разные предприятия Стрешневых (вначале моего покойного тестя, потом Павла, а теперь — меня), это было, кажется,