руке, сел на скамью у стены сарая. Не опустился — сел, медленно, как опускаются люди, у которых ноги вдруг перестают держать от какого-то внутреннего давления.

Три секунды молчал.

Потом, тихо, куда-то в кирпич:

— Отец не дожил.

Я не сразу сообразил, что он имеет в виду то самое, что только что рассказал в санях. Хомутов — который сцены в санях не слышал — озадаченно посмотрел на Морозкина, потом на меня. Я коротко мотнул головой: не спрашивайте, он объяснит сам, если захочет.

Морозкин поднял глаза. Смотрел в пространство сарая.

— В пятьдесят седьмом отец попробовал первый раз поставить кирпичную закупку через Глинки — Гордеев-старший сорвал поставку. В шестьдесят четвёртом второй раз попробовал. Построил склад у Нижней пристани. Гордеев-старший этот склад поджёг. Я тогда был маленький — пять лет. Помню пожар. Помню, как мама кричала. Помню, как отец стоял у горящего склада всю ночь, до рассвета, и плакал молча. За год после этого батя сник, начал болеть. В шестьдесят пятом умер. Я молодой был тогда. Мне старший брат перед смертью батя сказал: «Савва, не берись за это, если нет сил держать». Я взялся за другое — за скобяное дело, за хлеб, за рогожи. За кирпич не брался двадцать лет. Ждал. Думал — батино дело не моё, не сложилось, так тому и быть.

Он посмотрел на кирпич в руке.

— Оказалось, сложилось.

Хомутов смотрел на Морозкина и молчал. Николай тоже. Я тоже. В сарае слышно было потрескивание углей в топке и тихий звон чайника, который Хомутов поставил на плиту двадцать минут назад и давно уже можно было бы снять.

Морозкин молча встал, подошёл обратно к Хомутову, вернул ему кирпич. Хомутов принял его двумя руками.

— Спасибо, Александр Васильевич, — тихо произнёс Морозкин. — Это первый. Я его сохраню. Разрешите?

— Конечно, Савва Парфёнович.

Хомутов завернул кирпич в кусок чистой холстины, передал Морозкину. Тот молча убрал в свою сумку.

Мы с Николаем промолчали всю эту сцену. После неё — такой же тишиной. Никто не сказал ни слова, пока Хомутов не снял чайник с плиты и не поставил заварку. Это была его профессиональная деликатность: дать минуту тишины, когда она нужна, и потом заварить чай.

Чай пили у стола в углу сарая. Хомутов налил всем. Поставил на стол сушки (привезённые им из Бережанска), хлеб, кусок сыра от вдовы Мироновой.

— Александр Васильевич. — Я отпил первый глоток. — Теперь — практическое. Сроки.

— Слушаю.

— Кольцевая печь готова на сколько процентов?

— На сорок. Фундамент, нижняя обкладка, первый ряд камер. На это ушло лето и ранняя осень. Вторая половина октября не считается — грунт уже схватывался по ночам, нельзя было класть раствор.

— Первая партия из неё?

— При идеальной погоде — в марте. Начнём кладку при первой оттепели, середина февраля. Три недели на дом печи, неделя на сушку, две недели на прогрев. Итого к двадцатому марта — можно первый обжиг. Двенадцать партий до ноября, четырнадцать дней на каждую. Итого около пятисот тысяч кирпичей за сезон.

— Рабочие?

— Двадцать два человека к марту. Я уже начал вербовать — через Савву Парфёновича, у кочубеевских мещан в Тихой Пристани. Четверо уже согласились устно. Остальные — до февраля наберу. С каменщиками сложнее, надо из Казани, но у меня там есть люди.

Я отпил ещё.

— Александр Васильевич. Вопрос.

— Слушаю.

— У нас с вами по первоначальному договору — вы на три месяца, до Николина дня. Это уже прошло. Я хочу продлить на год. Я прошу вас остаться до декабря восемьсот восемьдесят второго.

Хомутов внимательно выслушал, отставил чашку.

— На каких условиях, Павел Андреевич?

— На тех же, что были — плюс пятнадцать рублей сверху в месяц. Итого восемьдесят пять в месяц с квартирой и питанием.

Хомутов помолчал.

— Восемьдесят пять — это не деньги инженера моего уровня. Но я за этим не гнался. Мне — интересно. Я никогда не строил кольцевую печь Гофмана своими руками. У меня в практике были — от заказа до завершения третьими — восемь кирпичных заводов, но все были старого типа, с периодическими печами. Этот — первый моего полного ведения, и первый Гофмана. Мне его доделать хочется больше, чем лишние пятьдесят рублей в Нижнем.

— Значит, договорились?

— Договорились.

Он протянул руку. Я пожал.

У меня в двадцать первом веке один жест рукопожатия стоил, как правило, сорок минут согласования с юридическим отделом, потому что потом требовалось подписать бумаги с ответственностью за каждое слово. Здесь, в восемьсот восемьдесят первом году, в сарае при кирпичном заводе в пятнадцати верстах от Бережанска, рукопожатие купца второй гильдии и инженера-консультанта стоило как минимум столько же, сколько там — а может быть, и больше. Потому что бумаги мы оформим позже, через Сычёва, для порядка. А дело — уже сделано.

— Николай Павлович, — произнёс Хомутов, поворачиваясь к моему сыну.

Николай поднял голову.

— Николай Павлович. У меня к вам тоже предложение. Я думаю, вы его обдумайте и матушке папе вашему скажете через недельку-другую. Если вы по весне — ну, скажем, с первого мая до первого июня — захотите у меня на площадке побыть, я бы вас взял. Бесплатно — то есть денег я вам не буду платить, но и ничего с вас не возьму. Вы посмотрите, как кирпичное дело идёт живьём. Не по книге. Для инженера будущего это полезнее, чем месяц в училище по книжке. Только если это не помешает гимназическим занятиям.

Николай покраснел. Это был знакомый мне ракитинский румянец на его бледной гимназической коже.

— Александр Васильевич. Я бы… я бы хотел. Если папа разрешит.

Я взглянул на Николая.

— Коля, — произнёс я, — если ты к маю всё ещё будешь хотеть — разрешу. Подумай до весны. Это не срочно.

— Подумаю.

— И, Коля, — добавил я, — если пойдёшь — будешь работать, как работает Александр Васильевич. Бездельничать не получится.

— Я не собираюсь бездельничать.

Хомутов хмыкнул. Это был его знак одобрения, который я к декабрю уже безошибочно читал.

* * *

Вечером того же дня, у маленького костра за сараем, четверо хомутовских людей, оставшихся зимовать в Глинках, сидели кружком с жестяными кружками и кусками хлеба.

Костёр горел в снежной яме, закрытой с подветренной стороны лапником. Горячий чай разливал из чугунного чайника Степан Тихонов —