Лукича, который в те годы держал городскую пристань и не любил, чтобы кто-то копил кирпич мимо него. Батя после этого пожара прожил год и умер от сердца. Я двадцатилетний остался с долгами, с матерью и с двумя братьями младшими.

Николай между нами слушал, не шевелясь. Я понял, что эта история ни разу не рассказывалась при Николае — возможно, вообще никогда никому в Бережанске за последние пятнадцать лет.

— У того пожара, — продолжил Морозкин, — был особенный запах. Отец жёг дёготь в сараях для защиты от сырости. Плюс гарь от муки, плюс кирпичная пыль в огне, плюс — я уверен был тогда и уверен сейчас — тот самый деготный промасленный факел, которым Гордеев-старший брал свою работу. Четыре запаха вместе — я их в жизни три раза нюхал. Один — когда пожар. Второй — через восемь лет, в гордеевской конюшне в семьдесят втором, куда я случайно зашёл, и там чистили фонари тем же маслом. Третий — в ихнем теперешнем доме на Дворянской, когда я к Тарасу Лукичу заходил по конскому делу в семьдесят девятом. Та же смесь. Не объясняется, но — моя правда. У Гордеевых в доме пахнет тем же, чем поджигали мой отцовский склад.

Морозкин посмотрел в сторону.

— Я вам, Павел Андреевич, это рассказываю потому, что сегодня мы с вами едем смотреть первый кирпич из моей земли, которую батя мечтал пустить в дело и не успел. Мне эта поездка для себя важнее, чем для бизнеса. Я хотел, чтобы вы это знали, прежде чем приедем.

— Знаю, Савва Парфёнович. Благодарен за рассказ.

Николай тихо произнёс:

— Савва Парфёнович.

— Да, Николай Павлович.

— А мой дед? Не отец — дедушка Стрешнев?

— Ваш дед, Николай Павлович, был у моего отца должником. Не по злой воле — по честному делу, задолжали друг другу оба. Они были приятели, но всегда в некотором счёте. Ваш отец, Павел Андреевич настоящего, — он взглянул на меня, чуть смутившись от собственной формулировки «настоящего», но не стал поправляться, — в шестьдесят шестом году закрыл этот счёт сполна. Сам пришёл к нам домой и принёс. И с того дня Стрешневы и Морозкины в Бережанске — не в счётах между собой. У меня с вашим отцом был один баланс. У меня с вами — пока другой, но тоже выправляется.

Он это сказал ровным тоном, без патетики, и именно поэтому у меня ком подступил к горлу — потому что Морозкин, купец тридцать четвёртого года в торговле, не говорит такими словами для эффекта.

Мы доехали до поворота у столба. Ерофей свернул на просёлок.

Площадка в Глинках в декабре выглядела иначе, чем в октябре. Над фундаментом кольцевой печи стояла уже бревенчатая кровля на четырёх опорах, крытая соломой, — зимняя, чтобы снег не садился на камень. Сами стены будущей печи из подкрытых материалов не поднимались: работы замерли в ноябре, как и планировали. Двенадцать загрузочных проёмов, обозначенных кирпичной обкладкой, выглядели как круглые тёмные окошки в шершавой каменной кладке.

В стороне от главного фундамента стоял временный сарай с кирпичной трубой. Из трубы шёл дым. Хомутов вышел навстречу — без тулупа, в одном толстом тёмном сюртуке, без шапки (короткие седые волосы были мокрые от пара) с чёрной кирпичной пылью на рукавах.

— Павел Андреевич. Николай Павлович. Савва Парфёнович. Входите.

В сарае было жарко — градусов двадцать по крайней мере, потому что в углу работала опытная печь. Маленькая, куполообразная, диаметром сажени в две, сложенная из чистого белого казанского кирпича, с одной топкой внизу и одним чугунным люком сверху. В топке лежали догорающие угли. От люка шёл лёгкий пар — не дым, а пар остывания. Рядом со стеной стоял деревянный лоток с холстиной. Хомутов подошёл к печи, надел асбестовые рукавицы, взял длинные железные щипцы.

— Обжиг шёл со вчерашнего вечера, с восьми часов. Шестнадцать часов при тысяча ста градусах. Дрова — еловые сухие, двенадцать кубов. Остывание со двух ночи. К утру готово к подаче.

Он открыл чугунный люк. Изнутри пахнуло горячей сухой глиной — чистый, без примеси, первосортный запах правильно обожжённой керамики. Хомутов запустил щипцы в проём, ловко подхватил один кирпич, вынул его и бережно опустил на холстину. Кирпич был ещё горячий — от него шёл пар.

Хомутов подождал две минуты. Потом, снова в рукавицах, взял кирпич и подал его мне.

Я принял его обеими руками. Тяжёлый. Около шести фунтов. Размер стандартный — восемь на шестнадцать на четыре вершка, примерно то, что я помнил из книги Хомутова. Цвет — ровный красновато-оранжевый, с одной стороны чуть темнее (там, где стоял к огню). Поверхность — шершавая, но без трещин. Углы — острые. Я постучал указательным пальцем по ребру — звон был чистый, металлический, короткий.

— Качество, Александр Васильевич?

— Первого сорта, Павел Андреевич. Из двухсот сорока штук, которые я сейчас достану, второго сорта будет десять, может быть, пятнадцать. Это норма для пробного обжига. Когда работа пойдёт серийно, второсортный кирпич сократится до пяти-семи процентов.

— Марка?

— Марка «Б» — для несущих конструкций. По второму подходу я сделаю из той же глины марку «А», это кирпич для поверхностных кладок. Для них режим обжига другой — десять часов при девятьсот пятидесяти градусах. Тоже выйдет.

Хомутов говорил ровно, как инженер, не как изобретатель; но в его спокойном голосе, я видел, дрожала тонкая нота, которую он много лет подавлял по профессиональной привычке. Он только что вытащил из своей опытной печи первый кирпич, сделанный из бережанской глины по его проекту. Ему это далось не только трудом.

Я передал кирпич Николаю. Николай взял осторожно. Подержал. Понюхал (совершенно без позы, по детскому внутреннему движению — кирпич ещё пахнул тёплой глиной). Провёл пальцем по шершавой стороне. Постучал тоже, в ребро.

— Звенит хорошо, — произнёс он.

Хомутов чуть склонил голову. Это был его знак «да».

Николай вернул кирпич мне. Я передал его Морозкину.

Морозкин взял. Долго держал в руках. Не постукивал, не тряс. Просто держал, пальцами водил по поверхности, как слепой, читающий знаки. Поднёс ближе к лицу. Понюхал — не с любопытством, как Николай, а с той особой купеческой манерой, по которой в русском уезде проверяют правильность обжига: если пахнет сухой глиной без примеси дымной гари — правильно; если пахнет горелым — недогар или пересушка.

Он понюхал. Ещё раз. Выдохнул.

Потом он, по-прежнему держа кирпич в правой