13 ноября 1910 года Николай Второй издал по его поводу закрытый указ, где предписывал правительствующему Сенату «сына состоявшей в разводе Наталии Сергеевны Вульферт, родившегося 24 июля 1910 года, Всемилостивейше возвести в потомственное дворянское Российской Империи достоинство, с предоставлением ему фамилии Брасов и отчества Михайлович».

Однако спустя почти ровно два года император подписал другой документ. И тон его был намного жестче. Указом от 15 декабря 1912 года самодержец увольнял брата со всех постов в армии и по гражданской части, лишал чинов, конфисковывал имущество, запрещал возвращаться из Европы в Россию, ну а главное – лишал Михаила Александровича права на регентство в случае собственной смерти и при малолетнем цесаревиче Алексее Николаевиче.

Впоследствии историки будут спорить, какие права на престол еще оставались у великого князя, когда спустя пять лет старший брат отречется в его пользу. Пока же выходило, что Михаил никогда уже не будет обладать сколько-нибудь серьезной властью, не сможет передать ее своим незаконнорожденным потомкам, вряд ли когда-нибудь вернется в Россию в принципе и уж точно не поучаствует в главных событиях следующего года – беспрецедентных торжествах в честь 300-летия династии Романовых.

– Не грусти. – Жена бывшего наследника престола, а Михаил Александрович официально им и был с 1899 по 1904 год, села к нему на колени и погладила его небритую щеку.

– Легко сказать… – вздохнул великий князь. Современники отзывались о нем как о весьма добром и даже мягком человеке. Но только в определенном кругу, например с женой или царственным братом. Потому что в армии, где он командовал дивизией, его знали уже как четкого, справедливого офицера с хорошо поставленным командным голосом.

– Все наладится, – добавила Наталья.

– Угу.

– В конце концов, мы долго к этому шли. И не будем слушать других.

– Да.

Жена повисла на его шее. А великий князь задумчиво посмотрел в окно французской гостиницы. Он понятия не имел, что ждет его дальше…

«Между мной и им сейчас все кончено, потому что он нарушил свое слово. Сколько раз он сам мне говорил, не я его просил, а он сам давал слово, что на ней не женится. И я ему безгранично верил! Ему дела нет ни до твоего горя, ни до нашего горя, ни до скандала, который это событие произведет в России…» – писал уже Николай Второй матери, вдовствующей императрице Марии Федоровне.

А мать усиленно крестилась, стоя на коленях перед иконостасом домашней церкви Зимнего дворца. «Эта женщина» – Шереметьевская, Вульферт, Брасова или уже Романова! – удивительно напоминала ей Марию Мещерскую, ту, ради которой ее покойный муж, почивший император Александр Третий, в свое время едва не отрекся от престола.

Не лучшие настроения наблюдались и в Царском Селе – загородной резиденции Романовых. Супруга действующего императора Александра Федоровна периодически конфликтовала со свекровью, но по отношению к женитьбе Михаила Александровича взгляды двух женщин полностью совпадали. «Эта женщина» и даже «эта властная женщина» – не пара мягкому Мише. Своим поступком она не только принижала честь семьи, но ставила под сомнение силу всей династии и даже всей империи. И этот нож в спину – за полгода до невиданных доселе Романовских торжеств!

Александра Федоровна, более склонная к проявлению меланхолии, нежели ее свекровь, заплакала. А лучшая подруга императрицы Анна Вырубова долго не могла унять эти слезы.

– Не грусти, все образуется. – От фрейлины можно было услышать почти те же слова, что из уст Шереметьевской по отношению к Михаилу Александровичу. Но если великий князь внимательно слушал жену и стоически принимал удары судьбы, императрица находилась во взвинченном состоянии и намеревалась что-то предпринять.

– Ты не понимаешь! Ты не понимаешь! – твердила она.

Нервозность матери быстро передалась и маленькому наследнику. Как известно, восьмилетний цесаревич Алексей был болен гемофилией и почти весь 1912 год пролежал в постели после очередной травмы. А сейчас только начинал потихоньку ходить по детской комнате с огромными заграничными игрушками, каких не было у большинства других детей.

– Мамочка, почему ты плачешь? Что-то случилось?

– Ничего-ничего, сынок, это в глаза просто попала что-то, – в моменты волнения Александра Федоровна, для которой родными языками были немецкий и английский, по-русски говорила не только с акцентом, но могла делать и чисто грамматические ошибки, перепутав падеж или род.

– Но ты все равно плачешь! Кто тебя обидел?

– Никто, Алеша, никто. Твой дядя Михаил только…

– Что с дядей?

Тут уже на помощь подруге пришла верная фрейлина:

– Алексей, не докучай маме. Это все взрослые разговоры, – пояснила Вырубова. – Вот когда повзрослеешь, тогда обо всем и узнаешь…

– У дяди Михаила? – ребенок не унимался.

– И у дяди Михаила тоже. – Вырубова многозначительно переглянулась с Александрой Федоровной, пока та стирала с лица следы слез. – А еще лучше у мама́ или у папа́. Они всегда лучше обо всем расскажут.

– У попа? – не расслышал мальчик.

А императрица вместе с Вырубовой даже засмеялась, пусть и сквозь слезы.

– И у него тоже, – подытожила разговор фрейлина.

А наследник вдруг резко подался вперед, потянувшись за новомодной английской деревянной лошадкой, но не рассчитал силы и рухнул как подкошенный, потирая ушибленное место.

– Ой-ой-ой-ой!

Женщины тут же бросились к Алексею. Не сговариваясь, принялись растирать его ушибленную ногу. Открытой раны не было. Но ужас на лицах был неподдельным: обе знали, что любая травма, любой незначительный инцидент мог пресечь династию и оставить Россию на того самого дядю Мишу…

Вызвав домашнего доктора, Вырубова вышла из комнаты. И оказавшись ненадолго в одиночестве, попыталась отдышаться. Никто не знал, каково ей было переживать подобное чуть ли не каждый день. Внешне она улыбалась, находила слова ободрения и утешения. А внутренне… наверное… даже немного завидовала тому же Михаилу Александровичу, который смог себе позволить и на любимой жениться, и сына здорового растить.

Набрав в легкие воздуха, фрейлина вновь залетела в детскую. Из комнаты доносились недовольные нотки на смеси английского с немецким – языках, которым императрица подчас отдавала предпочтение в кругу семьи. Александра Федоровна телефонировала мужу, требуя вылечить сына, достав панацею от всех болезней Алексея. Не должно быть такого, чтобы царь огромной державы был не в состоянии помочь одному маленькому мальчику…

– А Михаила нужно убрать из нашей жизни, – добавила Александра Федоровна уже по-русски.

Вырубова переглянулась с императрицей – помощь на этот раз была не нужна, и она снова вышла в коридор, плотно прикрыв за собой дверь.

Уж сколько раз она становилась невольной свидетельницей таких разговоров. А также служила громоотводом для критики, адресованной царской семье, смирившись с тем, что пресса обвиняла во всех смертных грехах именно скромную фрейлину. Ведь даже родственники