наведывался ее биологический отец, который, зная обо всем, насиловал ее.

Какой мрачный сценарий. Но за годы работы я такого нагляделась…

Генетическое влечение.

Стоя в мокром саду, я слышу, как мой голос произносит эти слова, словно повторяю их за лектором из Бедлама.

Если разлученные при рождении братья и сестры встречаются уже взрослыми, они, не знающие о своей генетической связи, могут почувствовать сильное влечение друг к другу. Некоторые ученые считают, что это влечение развивается благодаря генетической схожести. С точки зрения этой теории — спорной и вызывающей множество вопросов — причина, по которой секс для родственников табуирован, называется “эффект Вестермарка”[99].

Дело здесь в эмоциональных связах внутри семейной ячейки, биологически и психологически такие связи подавляют сексуальное влечение между братьями и сестрами или между поколениями в пределах одной семьи. Семейная близость порождает сексуальное равнодушие, даже отторжение. Но если сепарация произошла в очень раннем возрасте, если члены семьи были разделены, то эффекта Вестермарка не возникает, и если такие люди встретятся, то может возникнуть влечение, даже любовь, которая грозит инцестом.

Вот только в этом случае никакой любви и близко не было. Здесь был взрослый мужчина, знавший правду, и ребенок, не знавший ничего. Это история не про “по взаимному согласию”, не говоря уж о “любви”, это история про изнасилование.

Жуткая история с самого начала.

Логический вывод так и напрашивается, и от этого вывода меня мутит.

Последний сексуальный контакт Натали и Эда Хартли мог произойти примерно тогда же, когда она познакомилась с Малколмом Тьяком. Это объясняло бы ее поспешный брак.

И тогда Грейс, возможно, — дочь самого жуткого из жутких родителей, порочного до мозга костей Эда Коппингера-Хартли. А кроме того… он же и ее дедушка.

Я уже промокла насквозь, но мне все равно.

Эта мрачная тайна о кровосмесительстве способна не только разрушить семью, сломать, она может толкнуть на самоубийство — лишь бы ничего не вышло наружу. Или на убийство. Эд Хартли, обаятельный, душевный красавец, вполне способен убить, если почует, что его вот-вот разоблачат.

Тайна эта не только мрачная, но позорная, и ты будешь молчать, даже если знаешь про убийство. И сделаешь все, что велит преступник, лишь бы сохранить тайну. Если ты кто-то вроде Майлза Тьяка.

Дождь понемногу утихает, в отличие от моего готового взорваться мозга.

Момент, когда головоломка решена, — обычно момент облегчения. И вот собранная мозаика лежит передо мной — сложная и простая, чудовищная в своей очевидности.

Майлз все знал о Грейс, только этим и можно объяснить его странное поведение. Он знает, но ничего не предпринимает, потому что знание парализует его. Он видел, что произошло той ночью, видел — и бездействовал, но с тех пор он оберегает Грейс от правды, которая может разрушить ее жизнь, от правды о ее происхождении, он молчит о личности ее биологического отца-кровосмесителя. Никто никогда не должен узнать об этом.

Эдмонд Коппингер-Хартли.

Ему, наверное, Майлз и звонил в тот день, когда спас меня от падения в затопленную шахту. Должно быть, хотел предупредить.

Я больше не могу рисковать. Стоя под затихающим ледяным дождем, я набираю номер. Включается голосовая почта, и я кричу:

— Кайл! Возьми трубку! Пожалуйста! Пожалуйста! Я знаю, кто это! Знаю, кто убийца. Это Эд Хартли. И Майлз его покрывает.

49

Майлз

Старший брат целеустремленно шагает к дальнему концу сада, я же, как обычно, тащусь позади. Я всегда так делаю. Иногда скрываюсь. Время от времени исчезаю. Прячусь за мебелью в спальне. Отказываюсь ночевать в Балду, сваливаю все на свою суеверную подружку, только бы не смотреть в лицо фактам.

В детстве я, спасаясь от его гнева, удирал по бесконечному Балду, но в конце концов он ловил и бил меня, и папа приходил разнимать нас, и от него пахло виски. Мама, вялая и недовольная, вечно болтала по телефону со своими лондонскими приятельницами. Необузданные мальчишки раздражали ее, она предпочитала дочь, если у нее вообще были какие-нибудь предпочтения, если ее волновал хоть один человек.

Какой бесконечный дождь, в саду словно кто-то заунывно нашептывает.

Я на ходу закуриваю сигариллу. Новая привычка. Брат вопросительно смотрит на меня. Я пожимаю плечами, выдуваю голубоватый дым во влажный зимний воздух.

— Весь мир бросает курить, вот я и решил начать.

— Вечный бунтарь?

— Ага. Danke.

У калитки мы останавливаемся, и мне кажется, что мы сейчас в конце всего сущего. Мы с братом часто выбегали из этой калитки, носились по дюнам и вокруг туров, а потом спускались по Батшебе к Зон Дорламу, раздевались и ныряли в море.

В Балду бывали и хорошие времена. Балду — это не только Непонятная.

Я попыхиваю сигариллой. Вижу, что это его раздражает.

— Ты знаешь, что Каренза в курсе насчет колодца? — спрашиваю я.

— Что?

— Боюсь, что так, братец. В курсе всей этой истории.

— Ну и пусть. Натали тоже знает.

Я бросаю на него косой взгляд:

— Ты хорошо себя чувствуешь?

— Отлично. Мне все равно, кто что знает.

— Она знает даже про наших несчастных близнецов, чьи косточки украшают жимолость вдоль всей Батшебы. Может, поэтому ей теперь тоже являются призраки.

— Да какая разница? — Он пожимает плечами. — Пусть расплачивается за знание.

— Правда? — Я смеюсь. — Какая разница? А давай-ка подумаем, что еще она могла выяснить?

— Что ты хочешь сказать?

— Для начала, она могла выяснить, насколько Натали была… — я вздыхаю, — сломлена. Рубин в пыли Пензанса. А потом она сложила два и три, и поди угадай, что у нее получилось. Семь? Девятьсот? И все же. Ты еще не понял, что я оберегаю тебя? Как оберегал и оберегаю вас всех?

В душе нарастает гнев. Теперь уже я в состоянии вышибить всю дурь из него. Я год прожил, зная об этой мерзости, — все ради него, ради них.

Брат пропускает мои слова мимо ушей, он как будто вообще меня не слышит.

— Я владелец Балду, — говорит он. — А это значит, что я обязан запечатать шахту, это моя обязанность. Так что давай приступать.

— На второй день Рождества?

— На второй день Рождества!

Мы стоим на краю страшной ямы. Побеги колючей проволоки выглядят жалкими по сравнению с зияющим провалом шахты, разверстым, точно чудовищная пасть, которая дотянулась до поверхности и впитывает влагу из воздуха. И готовится впитать все.

— Господи, — говорю я, — по-моему, она разрослась. Как опухоль.

— Пока нам нужно только приладить несколько досок.

— Jawohl, Kapitän[100].

Он ругается. Мы растягиваем рулетку, замеряем. Я записываю. Земля под ногой едет, сыплется щебень. Брат делает какие-то странные движения.

— Эй, — говорю я, — ты же