— Обещаю, — прошептал он, поворачивая голову, чтобы поймать её губы своими в лёгком, нежном поцелуе. — Буду бить только чашки. Самые дешёвые.

Они сидели так ещё долго, в тишине умирающего замка, слушая, как ветер завывает в пустых коридорах.

Эпилог. Счастье, которое мы обрели

 Спустя полгода

Тот самый домик оказался не домиком, а солидным каменным поместьем в два этажа, с огромной кухней, кладовыми, которые пахли столетними травами и сушёными яблоками, и террасой, с которой открывался вид не на ледяные бездны, а на бескрайнее море рыжего осеннего леса. Он стоял прочно, укоренённый в склоне холма, и каждое утро солнечный свет ударял в его медовые стены, заставляя их светиться изнутри, словно добрый, тёплый каравай.

Утро начиналось не со звонов ледяных колоколов, а с аромата. Сначала это был запах дыма из трубы — древесного, смешанного с запахом выпекаемого Марселем хлеба. Затем присоединялись запахи земли, влажной листвы и далёкого дыма костра — где-то в лесу, наверное, охотились соседи, о существовании которых Итан узнал лишь месяц назад и с которыми уже успел обменяться парой язвительных, но по сути мирных визитов. Он принёс им бутылку крепкого сидра со словами «чтобы легче было терпеть наше соседство», а они в ответ навалили целую корзину лука и тыкв.

В это самое утро Итан стоял на только что расчищенной площадке перед домом. Участок земли, который они с Аделаидой после долгих споров наконец-то выбрали под будущий сад, был уже не диким полем. Марсель своей неизменной, методичной яростью выкорчевал пни, Аделаида перекопала землю, а Итан научился отличать лопату от грабель и даже после нескольких язвительных комментариев со стороны обоих освоил некое подобие правильного захвата. Сейчас в его руках трепетала на ветру молодая яблоня — тонкий, гибкий прутик с несколькими почками и корнями, укутанными в холщовую тряпицу. Он держал её с осторожностью, которой прежде удостаивались разве что особо хрупкие магические артефакты.

— Левее, — произнёс он, целясь взглядом в аккуратную яму, которую Аделаида выкопала в центре площадки. — Нет, твоё лево, солнышко моё, а не общепринятое. Ещё чуток.

Аделаида, стоявшая в этой яме по колено, с лопатой, напоминавшей в её руках скорее грозное оружие, чем садовый инвентарь, подняла на него взгляд. Её лицо было раскрасневшимся от усилия, а волосы выбились из беспорядочного пучка и прилипли ко лбу.

— Если я поставлю её ещё левее, — сказала она, и в голосе её звучало то самое, знакомое ему сочетание ярости и азарта, — она вырастет кривой, как твоё представление о сельском хозяйстве. И будет падать при первом же ветре, обвиняя в своей несчастной судьбе именно тебя.

— Это твоя яма ставит под сомнение все мои расчёты. Ты копаешь могилу для саженца или тренируешься на случай, если нам понадобится спрятать тело непрошеного гостя? Глубина… поразительная.

— Я копаю так, как написано в книге, которую ты же мне и принёс из библиотеки! — Она с силой ткнула лопатой в землю на краю ямы. — «Яма должна быть в два раза шире корневого кома и такой же глубины». Это цитата, дорогой!

— В теории, — согласился Итан, с заметным усилием, но очень аккуратно опуская деревце в подготовленное ложе. Мышцы на его обнажённых предплечьях играли под кожей, покрытой не только старыми боевыми шрамами, но и новыми, бытовыми — царапинами от сучьев, легким ожогом от печки. — Но автор той книги, очевидно, не видел этих корней. — Он покосился на холщовый свёрток. — Они похожи на испуганного, сморщенного осьминога, который пытается спрятаться. Для них и эта яма — как бальный зал. Они заблудятся и умрут от одиночества.

Аделаида, не удостоив это ответом, прыгнула из ямы и схватила приготовленную рядом тачку с плодородной смесью — землёй, перегноем и песком, которую они три дня как алхимики составляли по рецепту той же проклятой книги. Они работали молча несколько минут, сосредоточенно засыпая и утрамбовывая грунт вокруг тонкого ствола. Их движения постепенно нашли общий ритм — её лопата подносила землю, его руки укладывали и приминали.

— Вот, — наконец выдохнул Итан, отряхивая ладони. Он смотрел на торчащий из земли прутик, подвязанный к колышку. — Процесс запущен. Через пять лет, если нам очень повезёт и если все звёзды сойдутся, мы получим первое яблоко. Размером, я полагаю, с горошину. И кислотностью, способной прожечь дыру в этой самой тачке.

— Пессимист, — фыркнула она, но уголки её губ дрогнули. Она подошла к бочке с дождевой водой и принесла деревянный ковш. — Главное — начало. А там посмотрим. Может, и приживётся. Вырастет большим и сильным. И будет давать такие яблоки, что все соседи будут нам завидовать.

— Если оно выживет после твоего ухода, — проворчал Итан, но взял второй ковш и помог ей полить приствольный круг. Вода впитывалась в тёмную землю, оставляя блестящие пятна. — Ты склонна к чрезмерному, почти фанатичному усердию. Напомнить тебе, как ты чуть не утопила те розы у крыльца в прошлом месяце?

— Это были не розы, а какие-то колючие сорняки с претензией! — воскликнула Аделаида, ставя ковш на место. — И я не топила, я поливала!

— Ты создала вокруг них мини-болото, в котором могли бы комфортно проживать камыши и пара уток, — невозмутимо заметил Итан. — Я чуть не потерял сапог, пытаясь спасти ситуацию. И истёк кровью, потому что полез голыми руками.

— Потому что ты, о великий стратег, не догадался надеть перчатки! Как и сейчас, кстати! — Она указала на его запачканные землёй руки.

С крыльца, где Марсель с невозмутимым видом патрульного кота чистил картошку, донёсся голос, ровный и бесстрастный.

— Если яблоня не приживётся, милорд, миледи, виноваты будете оба. Один — за ядовитый сарказм, который угнетает рост, другая — за рвение, способное сжечь корни. Деревья предпочитают спокойствие и умеренность. Как и я.

Итан и Аделаида замерли, потом медленно повернули головы в его сторону. Итан крикнул.

— А вы не любите, когда ваше философское созерцание прерывают. Мы отвлекаем?

Марсель не поднял глаз от картошки.

— Отвлекаете от важного дела осмысления бренности бытия в лице этого клубня, милорд. Но я многозадачен. Могу и картошку чистить, и на ваши садоводческие эксперименты смотреть. Как на медленное, но увлекательное самоубийство.

— Ободряюще, — сухо бросил Итан, но обменялся с Аделаидой