Он не дышал. Грудь не двигалась. И тогда из неё вырвался звук, который она не узнала — короткий, животный визг, полный беспомощности.

Тень упала на них. Марсель. Он подошел с той же бесшумной скоростью, с какой всегда перемещался по замку. На его лице не было ни паники, ни даже особой сосредоточенности. Было то же выражение, с каким он когда-то смотрел, как молодой лорд Итан впервые учился формировать ледяной цветок и резал себе ладонь осколком.

— Миледи. — Отойдите. И перестаньте трясти его. Вы делаете хуже.

Он не стал ждать, отстранил её движением плеча — не грубым, но не допускающим возражений. Его глаза, старые и выцветшие, скользнули по ране, по лицу Итана, по синеве, уже ползущей от губ к вискам.

— Отравлен, — констатировал он. — Не просто рана. Лёд Первозимья гнилой. Гниёт всё, к чему прикасается.

Он расстегнул свой поношенный кожаный дублет, достал потрёпанный холщовый мешочек на шнурке и развязал его зубами. Внутри были не травы и пузырьки, а несколько тусклых металлических инструментов и кусок грубой, жёлтой, жирной мази в тряпице.

Марсель присел на корточки, его колени хрустнули. Он взял голову Итана, запрокинул её, открыв горло, и резко вставил между зубов сложенный кляп из одного из собственных кожаных наручей.

— Чтобы не сломал язык. И не кричал, если очнётся. — Он посмотрел на Аделаиду. — Держите плечи. Крепко.

Она, онемев, уперлась руками в ледяные наплечники Итана. Её пальцы впились в металл. Марсель осмотрел рану. Потом, без колебаний, взял самый широкий из своих инструментов. Концы его были литыми, тупыми. Он всунул их в рану, в кровавую дыру вокруг шипа, и с тихим, влажным хрустом раздвинул. Аделаида увидела внутренности. Не алые, а уже тронутые синевой. Увидела обломок ребра, белую, зазубренную. Марсель не моргнул. Он ввёл два пальца прямо в открытую рану, нащупывая, его лицо оставалось каменным, только мышцы на скулах напряглись. Он что-то нашёл, ухватил, и с мокрым, отвратительным звуком вытянул первый осколок синего льда. Он был размером с ноготь и испускал слабое, ядовитое свечение. Марсель бросил его на лёд, где он с шипением начал проедать дыру.

— Их много. — Разлетелись по тканям. Будут расти. Поедать его изнутри.

Он продолжил, выковыривал осколки пальцами, подцеплял инструментом, иногда, чтобы добраться до глубоко засевших, ему приходилось буквально разрывать мышечную ткань. Каждый раз, когда он вытаскивал кусок льда, тело Итана, даже без сознания, билось в немой судороге. Из раны хлестала не алая, а тёмная кровь, густая и липкая. Запах ударил в нос — медный, сладковатый и гнилостный.

Аделаиду тошнило. Слёзы текли по её лицу беззвучно. Она смотрела, как этот старик, слуга, методично и беспощадно ковыряется в теле человека, которого она любила, как в туше. Она видела, как под пальцами Марселя обнажаются вещи, которые не должна видеть ни одна жена: пленки ткани, сухожилия, тёмные сгустки. Это было хуже любой битвы. Это было интимное, медленное насилие над плотью.

Марсель вытащил последний, самый крупный осколок, впившийся чуть ли не в лопатку. Он был тёплым и пульсирующим, будто живым. Марсель швырнул его прочь с отвращением, впервые отражающимся на лице. Теперь рана представляла собой зияющую, кровавую пещеру в груди. Всё внутри было синим, багровым, неестественным.

— Теперь огонь, — сказал Марсель. Он достал маленькую, чёрную, похожую на уголь, таблетку. Раздавил её в ладони в грубый порошок, смешал его с собственной слюной прямо в руке, сделав липкую, грязную пасту. — Держите.

Он засунул руку с этой пастой прямо в рану. Втёр её в обнажённые ткани, в синие прожилки, в кромки разорванной плоти. Итан зашевелился. Его тело выгнулось так, что Аделаиде показалось, хрустнет позвоночник. Из-за кляпа вырвался сдавленный, хриплый стон. Его глаза на миг открылись — не осознающие, а залитые чистой, белой агонией. Из раны пошел пар и запах палёного мяса, смешанный с полынью.

Марсель вытащил обожжённую руку, на коже уже вздувались волдыри. Он не обратил внимания. Взял тот кусок жирной, жёлтой мази и плотно затолкал её в рану, заполнив полость. Кровотечение почти мгновенно остановилось, сменившись сочащейся желтоватой жидкостью. Затем он, кряхтя, снял с себя свой собственный, не самый чистый шерстяной шарф и туго, с силой, которая заставила кости Итана скрипнуть, затянул его вокруг груди, зафиксировав это место. Он откинулся, вытер окровавленные руки о собственные штаны. Его дыхание было чуть учащённым, но не более того.

— Мазь остановит кровь и отсрочит гангрену. Теперь нужно тепло, покой и везение. Много везения.

Он посмотрел на Аделаиду. Её лицо было залито слезами. Она дрожала.

— Он ещё дышит? — выдавила она.

Марсель наклонился, приложил ухо к окровавленным губам Итана.

— Пока дышит. Еле. Теперь вопрос — захочет ли продолжить, когда сознание вернётся. Боль будет нечеловеческая.

Он встал, потянул Итана за плечи.

— Помогите, миледи. Гора не будет ждать. Домой. Остальное — воля богов и его собственная.

Они потащили бесчувственное тело к выходу. Аделаида чувствовала под пальцами липкую, тёплую влагу, проступающую сквозь шарф. Она смотрела на его лицо, искажённое предчувствием кошмара, который ждал его при пробуждении. Он был жив. Но то, что Марсель только что сделал, было актом такой жестокой милости, что это невозможно было отличить от пытки. И теперь ей, и только ей, предстояло убедить его, что эта жизнь, купленная такой ценой, того стоила.

Глава 33. Боль и тишина

 Воздух в замке изменился. Это почувствовали все — даже призраки в западном крыле, даже крысы в подвалах. Он стал пустым и лишённым воли.

Марсель первый произнёс это вслух, на третье утро после их возвращения. Он стоял в большом зале, глядя на иней, узором выцветший на витраже.

— Зима отпустила. — Она больше не держится. Скоро замок начнёт умирать по-настоящему. Камни рассыплются без силы.

Аделаида тогда не ответила. Она несла в покои Итана таз с горячей водой и свежие бинты, пропитанные едкой мазью из кореньев, что Марсель добыл бог знает где.

День первый-седьмой: Лихорадка и ярость

Он очнулся на второй день. Рывком, с хриплым воплем, который перешёл в беззвучный крик, когда боль, дремавшая под травяной мазью, вспыхнула во всей своей чудовищной полноте. Его глаза — серебряные, помутневшие — метались по комнате, не узнавая её. Уставились на Аделаиду.

— У...бей, — выдавил он сквозь стиснутые зубы. Каждая буква давалась