выживать в мире, где тебе не на кого рассчитывать, кроме себя. И… — он сделал театральную паузу, — …на меня, конечно. Немного.

«На меня».

Простое, такое тяжёлое для него признание. Она смотрела на него — на этого гордого, сломленного, невероятно живого мужчину, который учился строить планы, где он был не центром вселенной, а частью чего-то большего.

— А я, — сказала она, поднимаясь и обходя стол, — могу начать тебя учить кое-чему взамен.

— О? — он приподнял бровь, откинувшись в кресле, его поза выражала готовность к игре.

— И что же может преподать мне юная леди, кроме искусства вышивания крестиком?

Она остановилась рядом с его креслом, положила руки на подлокотники, наклонилась. Их лица оказались в сантиметрах друг от друга.

— Искусству терпения, — прошептала она. — Ты всегда хватал всё силой. Сейчас ты не можешь. И это сводит тебя с ума. А я научу тебя ждать. Наслаждаться ожиданием. Чувствовать, как всё созревает само. Дерево. Сила. Я. — Она увидела, как сузились его зрачки, как напряглись мышцы челюсти. — Это будет твой самый сложный урок, милорд.

Он не отводил взгляда. Его рука поднялась и большим пальцем провела по её нижней губе — грубо, почти небрежно.

— А если я окажусь непослушным учеником? — его голос стал опасным.

— Тогда, — она поймала его палец зубами, слегка прикусив, и почувствовала, как он вздрогнул, — у меня в запасе есть весьма убедительные меры воздействия. Начиная от лишения того самого медового яблока и заканчивая кое-чем поинтереснее.

Он рассмеялся — низко, хрипло.

— Договорились, маленькая мятежница. Начинай свой урок. Покажи мне, как ждать.

Она не поцеловала его. Она лишь провела языком по его пальцу, который всё ещё касался её губы, и увидела, как пламя в его глазах вспыхнуло ярче любого магического огня. Потом выпрямилась.

— Сначала доешь суп. И выбрось из головы мысли о разбитой мебели. Новый дом тебе понадобится целым.

Она вернулась на своё место, и они доели молча, но это молчание было насыщенным обещаниями и невысказанными планами. Замок вокруг них тихо разрушался, унося с собой в небытие ледяные призраки прошлого. А они сидели за столом, двое выживших, и строили новую крепость — не из камня и магии, а из ярости, терпения и этой странной, жгучей, не знающей покоя любви, что оказалась сильнее любого льда. Он поймал её взгляд через стол, и в его глазах она прочла то, что искала: не смирение, не покой. Ту же самую, ненасытную жажду жизни, борьбы, обладания. Только теперь эта жажда была направлена не на коллекцию чужих сердец, а на одно-единственное. На их будущее. И она знала — когда он окончательно сорвётся с цепи своей слабости, это будущее будет яростным, трудным и абсолютно их. Как и должно быть.

После ужина они не разошлись по своим углам. Камин в кабинете догорал, отбрасывая тёплые, пляшущие тени на книжные полки. Итан, преодолев внутреннее сопротивление, позволил Аделаиде устроить его в глубоком кожаном кресле у огня, накинув на ноги плед.

Он сидел, глядя на пламя, и его лицо в мягком свете казалось менее острым, почти задумчивым.

— Знаешь, что самое странное? — произнёс он вдруг, не глядя на неё. — Я не помню, когда последний раз просто сидел. Без цели. Без плана на следующее утро. Без необходимости кого-то запугивать, чему-то учить или что-то контролировать.

Аделаида, устроившаяся на широком подоконнике неподалёку, смотрела на него, обняв колени.

— Звучит как отчёт о проделанной работе за триста лет. Утомительно.

— Невыносимо. — Он повернул к ней голову. — А что ты делала, когда просто сидела? В своём старом доме. До всего этого.

Вопрос застал её врасплох. Она задумалась.

— Читала. Чаще всего. Иногда смотрела в окно на сад и придумывала истории о людях, которые проходили мимо по дороге. Мечтала… ну, о глупостях. О приключениях.

— О приключениях, — повторил он, и в уголке его губ дрогнуло что-то похожее на улыбку. — Ну что ж, одно твоё желание сбылось с лихвой. Надеюсь, остальные были попроще.

— Одно из них, — сказала она, глядя на него пристально, — было о том, чтобы меня увидели. Не как дочь графа де Валлора. Не как пешку в игре. А просто меня. И чтобы кто-то ответил мне тем же.

Он долго смотрел на неё в тишине, прерываемой только треском поленьев.

— Коллекционер сердец, — медленно произнёс он, — всегда видел только их ценность. Редкость. Историю, которую можно добавить в коллекцию. Он не задумывался, что у сердца может быть своё собственное желание — быть увиденным. Не коллекционером. А другим сердцем.

Он откинул голову на спинку кресла, закрыв глаза.

— Глупая, сентиментальная метафора. Марсель, наверное, содрогнулся бы, услышав такое.

— Марсель, — сказала Аделаида, спрыгивая с подоконника, — на кухне доедает твоё медовое яблоко. Полагаю, в качестве компенсации за моральный ущерб.

Итан открыл один глаз.

— Предатель.

— Прагматик, — поправила она, подходя к креслу. Она села на широкий подлокотник, её бедро почти касалось его плеча. — Он говорит, что замок продержится ещё месяц, от силы два. Нам нужно решить, что брать с собой.

— Бери то, что хочешь, — махнул он рукой, снова закрывая глаза. Но его рука, лежавшая на подлокотнике, оказалась рядом с её ногой. — Я не собираюсь тащить за собой призраков в виде портретов или мебели.

— Ничего? — она удивилась. — Ни одной книги? Ни одного сувенира?

Он помолчал.

— Одна вещь, — тихо сказал он. — Тот самый локон и миниатюра. Если они ещё целы. Всё остальное пусть остаётся здесь. Пусть засыпет снегом.

Его пальцы нашли её руку, лежавшую рядом. Не сжали, а просто коснулись, как бы проверяя реальность её присутствия.

— Ты — единственный артефакт из моей старой жизни, который я намерен забрать с собой, Аделаида. И то, потому что ты давно перестала быть артефактом.

Она переплела свои пальцы с его. Его рука была тёплой.

— Это самый романтичный комплимент, который я когда-либо слышала, — сказала она, притворно задумчиво. — «Ты не артефакт». Просто прелесть.

Он снова засмеялся.

— Я ещё учусь. Дай время. К тому моменту, как наши яблони заплодоносят, я, возможно, научусь говорить цветы.

— Не надо цветы, — она наклонилась и поцеловала его в висок. — Просто