— Но характер — дерьмо, да?

Пауль цыкнул:

— И опять ты прав. Я дважды был с нею, а после сучка ведет себя, как будто ничего не было и вновь относится ко мне так, что я себя чувствую десятилетним сопляком. Сука, одним словом!

— А с другими рабами общается?

— С другими рабами? Нет, Кид. Домашние слуги не общаются с прочими рабами. Ха! Они себя считают выше них. Хотя нет. Все же общаются, но так — нечасто. А вот Мэгги… Что-то не замечал. Но мы с тобой заболтались, пойдем, нас ждут к столу.

Когда они спустились в столовую, Гюнтер на секунду снова ощутил себя не в своей тарелке: он сразу и не обратил внимания, что Пауль переоделся и был сейчас в строгих черных брюках, сером сюртуке с белой сорочкой и повязанным на шею сером же галстуке. Под стать сыну был и Киршбаум-старший. А Кид — в том, в чем приехал, и в чем собирался в течение месяца бродить по округу. И пусть одежда еще не успела выпачкаться, и даже не сильно провоняла конским потом, но своим видом он разительно отличался от Киршбаумов.

«М-да… А другой одежды у меня и нет вовсе. И у нас дома я вполне бы соответствовал другим домочадцам!».

Добавило ему чувства неловкости и появление в столовой хозяйки, матери Пауля, Эльзы Киршбаум. Если папашу приятеля Гюнтер видел уже не раз и не два, даже уже в бытность в этом теле сновидца, то вот с матерью приятеля он встречался впервые. Да и до этого Кид, если и видел ее — то пару раз, не больше, когда с родными бывал в церкви Кристиансбурга.

Она была довольно дородная женщина лет пятидесяти. Высокая, что несколько скрывало ее полноту, с густой копной русых волос, уложенных в сложную прическу. Полное лицо еще сохраняло следы былой красоты, однако некая болезненность в нем просматривалась, да и непонятная гримаса нет-нет, да промелькивала на лице.

«Болеет она, что ли?».

Присмотревшись к женщине, довольно быстро Кид понял:

«Да у нее давление зашкаливает. Какой уж тут светский ужин!».

И труда снять приступ Гюнтер не видел, но как предложить свою помощь?

— Добрый вечер, Гюнтер. Добро пожаловать в наш дом. Как тебя разместили? Все ли хорошо? Это бывшая комната нашего среднего сына, Вильгельма. Ты, наверное, и не помнишь его: мальчик восемь лет назад уехал Новый Орлеан, решив попробовать себя в деле грузоперевозок. С тех пор и появлялся-то в родном доме лишь дважды, приезжал погостить, — морщась иногда, рассказала хозяйка.

Тем не менее они расселись за столом и принялись за еду. Поначалу молчали. И здесь Кид не мог отделаться от неловкости: за почти десять месяцев пребывания здесь ему впервые пришлось вспомнить, как действовать за столом ножом и вилкой. У Майеров с этим делом все обстояло куда проще. А здесь и вилки разные, и ложки — от большой до самой мелкой. Но все же Плехову доводилось в реальности бывать на различных приемах и ужинах, потому он справился, хоть поначалу и «тупил нипадецки». Хозяйка это явно заметила и признала:

— Тебе дали неплохое воспитание, Гюнтер. Поблагодари деда лишний раз за это.

Прислуживали им за столом двое: уже знакомая стерва Мэгги и толстушка, которая подавала блюда.

«Это ее Пауль назвал пятисотфутовой бочкой? Х-а-а… Он не так уж неправ. Хотя немного и сгустил краски. Роста негритянка и впрямь невеликого: метр пятьдесят, может, чуть больше, да и лишку в ней килограммов двадцать, как не больше. Но в целом…».

Повариха была явной, типичной негритянкой, стандартной и эталонной: курносый нос, большие пухлые губы, кудрявые черные волосы, прикрытые белым чепцом, весьма объемная грудь и еще более объемная задница. Лишь туго затянутый посредине фартук давал понять, что что-то вроде талии у нее все-таки есть.

Про себя Гюнтер хмыкнул:

«А если бы Пауль предложил ее в качестве секс-партнера, смог бы?».

И сам над собой рассмеялся:

«Моя тушка сейчас испытывает такие приливы тестостерона, что даже эта толстуха сошла бы за красотку!».

Меж тем ужин продолжался, и за столом возник разговор. Пока — так, ни о чем. Потом все же Эльза вспомнила, что сыну с Гюнтером завтра поутру уезжать на весьма продолжительный срок, и высказала пожелание:

— Гюнтер! Я понимаю, что ты младше Пауля, но тем не менее надеюсь на тебя. Никаких сумасбродств, мальчики! Во всем слушаться мистера Пулавски. Повторяю — во всем! И вообще… Постарайтесь не лезть куда ни попадя, в любом деле сначала нужно присмотреться, набраться опыта, послушать более опытных людей.

Здесь Кид был с ней полностью согласен и заверил мамашу Пауля, что — ни-ни! Только так, как она сказала и будет. После пили кофе с бисквитным пирогом, и Гюнтер снова заметил, что миссис Киршбаум кофе предпочла какой-то травяной отвар.

«А вот это правильно. Какой, на хрен, кофе, если давление прет? Только вот непонятно, что в том отваре?».

Но все же, поразмыслив, Кид решился:

— Извините, миссис Киршбаум… Возможно, я сейчас влезаю не в свое дело, но прошу поверить — это только из сочувствия и желания помочь. Правильно ли я понимаю, что у вас сейчас сильная мигрень? В виски бьет, затруднено дыхание? Возможно, боли в затылке?

Он постарался не обращать внимания на удивленные взгляды присутствующих и продолжил:

— Думаю, вы помните тот случай осенью, когда я упал на камни и сильно расшибся? В тот раз мне очень помогла старая индианка Эмма. Да вы знаете эту семью, они живут в долине, немногим дальше дома моего деда. Да, так вот… Она помогла. Эмма очень хорошо разбирается в травах и часто пользует и соседей, и их скот. Но это не так известно, потому как люди больше предпочитают обращаться к доктору Зельментраубу. Это понятно, он доктор, учился лечить людей и опыта ему не занимать. Но в некоторых случаях возможно прислушаться и к травнице, пусть она и дикарка.

Киршбаум-старший перебил его:

— Да, мы знаем эту семью индейцев. И то, что старуха сведуща в лечении скота — тоже. Она даже иногда лечит наших рабов, если это не что-либо серьезное.

«Вот я, как раз-таки, предпочел бы обратиться к старухе, чем к этому «эскулапу»!».

Гюнтер продолжил:

— Так вот… В тот раз доктор выразил сомнения в благополучном исходе моего выздоровления. А бабка таки вылечила! Но я сейчас даже не о том… А о другом. О том, что случилось дальше, знают только мои родные, да и то… Я