читая теорию и непрерывно практикуясь. А Учёная Стража, куда я попал «по залёту», причём даже не своему, предоставила мне широчайшие возможности для ежедневной практики и бесконечную библиотеку.

К примеру, прямо вот сейчас предстоит эксгумация. Да не простая, а длительная, потому как вопросов к безвременно усопшему механику Гаврилову у княгини Серебряной накопилось весьма немало. Так что допрашивать бедолагу она будет самолично, моя же задача — обеспечить его нахождение в мире живых минут хотя бы пятнадцать. Одно хорошо: чаяниями Её Темнейшества, репону с маной мне от казны подогнали такую здоровенную, что должно хватить и на этот подвиг, и ещё прилично останется — так что всё утро я осваивал теорию процесса непрерывной подзарядки в параллель с нешуточным расходом.

* * *

Отец и сын Ромодановские, в парадных одеждах, стояли перед Фёдором Иоанновичем — одетым, по обыкновению, в лабораторный халат, который давно просился в руки прачки, джинсы и простую рубаху, что так же носила следы страшноватых опытов царевича. Грозный был удивлён, восхищён и раздражён до бешенства одновременно.

— Так-так, Фёдор Юрьевич, продолжайте, прошу вас, — произнёс царевич обманчиво нейтральным голосом. — То есть, жених у нас, как я понимаю, знатнее некуда?

— Именно так, ваше высочество, — кивнул молодой некромант. — Он принадлежит к роду Борджигин, и даже носит очень почётное имя: отца Чингисхана, вышедшего из того же рода, звали так же. За прошедшие семьсот с лишним лет после его рождения, Борджигины так или иначе породнились почти со всеми родами нашей державы. В частности, Юсуповы, Годуновы, Чанышевы, Голицыны, Нарышкины, Морозовы, Ромодановские — долго перечислять, там три четверти Бархатной книги.

— Звучит, конечно, красиво, — пробормотал Грозный и вдруг глянул на старого князя почти беспомощно: — Юрий Григорьевич, пока ваш младшенький валял дурака, вы были образцом рассудительности и оплотом вековых устоев. И что теперь? Теперь вы предлагаете мне — мне! — выдать молодую российскую дворянку — круглую сироту, между прочим! — замуж за лича из древнего монгольского рода, так, что ли? Признаться, никогда в жизни не получал более бредовых предложений. Это арагонский стыд какой-то…

— С нами стыдно, зато весело, — невозмутимо и бесстрашно брякнул младший Ромодановский.

Лицо царевича от накатившего гнева пошло пятнами.

— Чеканная фраза, Фёдор Юрьевич. Я упрошу отца, чтобы он сделал её родовым девизом Ромодановских. Ступайте прочь, оба. Я сообщу о своём решении, — Фёдор Иоаннович отпил воды из стакана. — Господи, за что мне это всё⁈ То у них домовые размножаться желают, то лич жениться собрался… Но как же интересно-то, чёрт возьми, — пробормотал он, когда оба некроманта почтительно скрылись за дверью.

* * *

Давненько отец на меня не орал. Тысяча надгробий поминались раза по три за минуту, перемежаясь выражениями, оперировать коими природному аристократу, вроде как, не пристало.

— … под монастырь нас подведёшь! Давно с Шаптрахором в гараже не общался? — бушевал князь.

— Папа, у тебя устаревшая информация, — спокойно возразил ему я. — В Государстве Российском взрослых дворян могут пороть только по приговору суда за серьёзнейшую провинность. А так, как прежде, по-домашнему — уже всё, извини.

— Взрослый нашёлся… Мальчишка! Романтик хренов! Что же ты наделал, — простонал отец.

— Уверен, ничего страшного не произойдёт. Тебе и семье, в любом случае, ничего не угрожает.

— Да-а? Да что ты говоришь! А под опалу опять сядем? И вообще, что за блажь — женить лича? Я поддержал эту несусветную ересь, куда деваться, но до сих пор не понимаю — зачем?

— Она любит его, — вздохнул я. — А он её. Но девушка так сурово воспитана, что, хоть облюбись, но до брака — ни-ни. Им очень хочется быть всегда вместе, в сущности, в её случае это вообще болезненная, патологическая зависимость, с которой медики ничего не могут поделать, и даже менталист из Рюриковичей отказался, боясь что-то там такое хрупкое поломать.

— Так и просил бы его починить ей голову! Фёдор Иоаннович — мощнейший менталист, как и братья его.

— Он бы починил, не сомневаюсь, — я снова вздохнул. — Но представляешь, каково жить в мире, где любовь можно запросто вылечить? Вот так, по щелчку пальцев? Я знаю, что у нас это, увы, возможно. Но быть свидетелем такому — уволь.

Мы вышли за периметр Главного Штаба страшников, где нас принимал царевич, и подошли к машине — новенькой «Урсе», купленной взамен распылённой недавно на просторах Тульской губернии. У машины нас ждал невозмутимый Есугэй с саблей в руке и пяток агрессивных снага, вооруженных чем попало.

— Лучше валите отсюда сами, злобные редиски, — миролюбиво предложил им мой телохранитель.

Глава 29

Шалость удалась

Никто так толком до сих пор и не смог понять, что происходит. Или произошло. Или будет происходить. Ровно в полночь на две секунды взвыла одинокая сирена, оповещяющая о начале Инцидента — и тут же заглохла. Зато взвыли все собаки в сервитуте, и уже через полминуты за рекой вой подхватили их коллеги — так что в пять минут первого все псы города Воронежа, вне зависимости от юрисдикции, истошно выли в полный голос и униматься не желали.

Тем не менее, сервитутские отреагировали как всегда, так что к тому времени, как от собачьего воя начало сводить уши, на улицах сервитута было полно вооруженных существ.

Но… ничего не происходило. Как так? Прибыла полиция, в полном составе. Злые с недосыпа полицейские, едва не половина из них — полукиборги, полночи бестолково метались по всему сервитуту, пока им внезапно не улыбнулась хоть какая-то удача. Во дворе давно заброшенного дома на улице Воеводы Сабурова, прямо на свежем белом снегу были обнаружены уцелевшие фрагменты магического чертежа. Там же удалось распознать следы мужчин — как минимум, двух, а также отпечатки лап неизвестного количества курвобобров, которые тянулись от всё ещё пышащей теплом небольшой вороники в голой земле и исчезали за границами сохранившейся части чертежа.

Стало ясно, что без компетентных специалистов тут ничего не понять. Обматерив всё на свете, старший наряда набрался храбрости и позвонил опричному оперативному дежурному. Тот отреагировал и прислал на место происшествия… Но кого! Страшников! Точнее, одного страшника. Аспирант Опричной учёной стражи Владимир Андреевич Дубровский, тоже не сильно весёлый по причине ночного вызова, меланхолично оглядел район неведомого события, поводил там и сям какими-то приборами, записывая их показания в архаичную бумажную тетрадь. Потом взгляд